Страница 30 из 39
Каждый зверь, каждая птица все лучше приспособляются к внешней среде, ибо в каждое живое существо, по мнению Ламарка, вложено стремление к усовершенствованию.
Жан Ламарк.
Таким образом, наряду с влиянием внешней среды Ламарк допускает какое-то загадочное внутреннее стремление организмов, неизвестно откуда взявшееся. Он не дал научного объяснения изменяемости живых существ.
И все же мысли Ламарка были слишком новы для его эпохи. Современники не оценили всего значения его эволюционных идей. Последние годы жизни он провел в нужде и лишениях, всеми забытый. Одна лишь любимая дочь Корнелия не покидала отца, утешая его, предсказывая победу его учения.
На семьдесят пятом году жизни Ламарк, подобно Галилею, потерял зрение, но продолжал самоотверженно работать, диктуя Корнелии свои труды.
Только в 1909 году, ровно через сто лет после выхода в свет главного труда Ламарка «Философия зоологии», во Франции ему был открыт памятник по международной подписке. Барельеф на памятнике изображает слепого Ламарка и рядом с ним верную Корнелию. Под барельефом вырезаны слова: «Потомство будет восхищаться вами. Оно отомстит за вас, отец».
Учение Ламарка было весьма плодотворно для биологии, науки о живой природе. Идея изменчивости видов была его огромной заслугой. Но как происходит превращение животных и растений, каковы движущие силы изменяемости видов, этого Ламарк не сумел объяснить.
Ясный и убедительный ответ на эти вопросы был дан величайшим натуралистом XIX столетия, Чарлзом Дарвином (1809–1882).
РЕВОЛЮЦИЯ В БИОЛОГИИ
Чарлз Дарвин родился в семье английского врача. С детства мальчик проявлял большой интерес к живой природе: собирал коллекции насекомых, наблюдал жизнь птиц, читал множество книг о животных и растениях. В возрасте двадцати двух лет Дарвин был приглашен в качестве натуралиста в состав экспедиции на корабле «Бигль». Экспедиция была снаряжена английским правительством с научными целями. Это событие произвело целый переворот в жизни Дарвина.
«Бигль» совершил кругосветное путешествие, которое затянулось на пять лет. За это время молодой ученый собрал богатейшие коллекции — ботанические, зоологические и минералогические, а главное, накопил массу наблюдений. Он изучал живые организмы в разнообразнейших природных условиях: в девственных лесах и безводных пустынях, в морских глубинах и на коралловых островах, в южной Полярной земле и в тропическом поясе.
Чарлз Дарвин.
Чрезвычайно любопытно читать дневник путешествия Дарвина, полный живых зарисовок с натуры. От страниц дневника веет жизнерадостным настроением. Молодой натуралист легко мирится с невзгодами путешествия и повествует о них в тоне добродушного юмора. Перед нами рассказ о «гостеприимстве» южноамериканских гостиниц:
«Низко поклонившись хозяину, мы спросили его, не будет ли угодно его милости дать нам чего-нибудь поесть. Обычно хозяин отвечал: „Все, что вам будет угодно, сэр“. В первое время я не раз понапрасну благодарил небо за то, что оно послало нам такого доброго человека. Но при дальнейшем разговоре наше дело принимало обыкновенно плачевный оборот:
— Не соблаговолите ли дать нам рыбы?
— О нет, сэр!
— Какой-нибудь похлебки?
— Нет, сэр.
— Хлеба?
— Не могу, сэр.
— Какого-нибудь тушеного мяса?
— О нет, сэр!..
Нередко случалось, что мы принуждены были сами убивать каменьями домашних птиц себе на ужин».
Дарвин систематически заносит в свой дневник каждый мало-мальски интересный эпизод путешествия. Он поражен величественной картиной тропического леса:
«Слова слишком слабы, чтобы выразить чувства натуралиста, попадающего впервые в бразильский лес. Изящество трав, невиданные растения, красота цветов, блестящая зелень листьев, а главное, общая роскошь растительности приводили меня в восторг…»
В такой же восторг приводит нашего путешественника живой «снегопад» из «несчетных роев бабочек, наполняющих воздух на необозримом пространстве», или тропическое море, сияющее бледным фосфорическим светом благодаря миллионам светящихся живых существ.
«В одну очень темную ночь, когда мы находились несколько южнее Ла-Платы, море представляло удивительное и прекрасное зрелище. Дул свежий ветерок, и каждая волна с пенистым гребнем наверху была увенчана бледным светом. Перед носом корабля вздымались две волны как бы из жидкого фосфора, а за ними тянулся млечный свет. Кругом, насколько было видно, светился гребень каждой волны, а на горизонте воздух отражал блеск этих синеватых огней».
Но больше всего молодого ученого интересует разнообразие форм животного мира, сложные взаимоотношения живых организмов, сходство между существующими и давно вымершими животными. В уме его зарождаются глубокие, значительные мысли:
«Удивительное сродство между вымершими и живущими существами одного и того же материка более чем всякий другой факт способно разъяснить историю появления и исчезновения организмов на земной поверхности».
Распределение животного мира в различных частях света, сходство между животным населением таких стран, как наша Сибирь и Северная Америка, наталкивают его на вывод, что Старый и Новый Свет когда-то составляли одно целое.
«В те времена, когда Америка, и преимущественно Северная, была населена слонами, мастодонтами, лошадьми, она в зоологическом отношении гораздо ближе подходила к умеренным частям Европы и Азии, чем теперь. Так как остатки этих родов находятся по обеим сторонам Берингова пролива и в равнинах Сибири, то мы должны смотреть на северо-западную часть Северной Америки как на прежнюю точку соединения Старого и Нового Света… Весьма вероятно, что североамериканские слоны и другие животные переселились из Сибири в Северную Америку через ту полосу земли, которая ныне у Берингова пролива находится под водой. А потом из Северной Америки через сушу, впоследствии также затопленную морем, они распространились в Вест-Индии, а затем перешли в Южную Америку».
Дарвин с величайшим интересом наблюдал массовую гибель животных и растений при неблагоприятных условиях и усиленное размножение их при благоприятных. Он подмечал, какими способами живые организмы борются за самосохранение, когда им угрожает опасность. Ничто так не захватывает нашего натуралиста, как замечательные приспособления животных к окружающей среде, их разнообразные способы самозащиты. Его дневник изобилует примерами таких приспособлений:
«Я наблюдал нравы некоторых морских животных. Если потревожить морского зайца, он выбрасывает яркую пурпурную жидкость, которая окрашивает воду на целый фут в окружности. Кроме этого способа самозащиты, он выделяет на поверхность тела едкое вещество, вызывающее в коже острую боль. Некоторые животные уберегаются от врагов тем, что меняют свой цвет…»
«Один вид ящерицы замечателен своими нравами. Он живет на голом песке морского берега; по его буроватым чешуйкам разбросаны белые, желто-красные и грязно-голубоватые крапинки; благодаря этой пестрой окраске животное очень трудно отличить от окружающего песка. Если спугнуть эту ящерицу, то она, чтобы не быть пойманной, притворяется мертвой: вытягивает лапки, сжимает тело и закрывает глаза. Если ее продолжают тревожить, то она с чрезвычайной быстротой зарывается в рыхлый песок».
И разве общественные инстинкты, высоко развитые у многих животных, не то же приспособление в борьбе за жизнь? Дарвин с восхищением описывает стычку между лесными насекомыми: