Страница 26 из 78
— Эх, «Гурьяныч», — тихо протянул кто-то, и в этом коротком возгласе Михаил Алексеевич почувствовал все, чем были полны сейчас сердца советских людей.
— До свидания, товарищи, до скорой встречи…
Гурьянов обнимал и целовал ребят, столпившихся у его ног, а некоторых высоко поднимал над собой.
— Живите, милые, растите, мамок в обиду не давайте…
И в этот момент, будто салютуя на прощание, глухо прозвучали один за другим два взрыва… Подрывники лейтенанта Новикова выполнили задание в срок.
Теперь пора было уходить в лес и остальным партизанам. Уже мчались по шоссе к Угодскому Заводу фашистские мотоциклисты. Уже катился по небу и приближался артиллерийский гул. Дорога каждая минута…
Гурьянов дал команду к отходу. Оставшиеся партизаны быстрым шагом двинулись к лесу.
Соединившись с группой Новикова, они обогнули реку, подались влево от первого партизанского «маяка» — места, где связные должны были оставлять свои донесения, сводки, предупреждения, и, наконец, оказались в партизанском районе — в маленьком, недавно возникшем городке под землею, в глубине лесного массива.
Лес как лес. На земле никаких следов. Обе землянки вровень с землей. Хорошо замаскированы. Дневной свет не проникает ни в одну из них. Посторонний человек может в двух шагах пройти мимо и не заметить «подземного царства».
Весь отряд разместился в двух землянках.
В стороне, примерно в четырех километрах восточнее, несколько совсем не приметных глазу запасных землянок — на всякий случай.
Партизанские посты размещались поодаль. От часовых, стоявших на постах, к землянкам тянулись прикрытые листвой и валежником веревки с подвешенными консервными банками. Самодельная партизанская сигнализация! По приказу командира отряда прибегать к ней следовало только в крайних случаях.
— Эх, и техника же! — не удержался от замечания Терехов. — Высший класс… На грани фантастики…
Не успел Гурьянов с друзьями спуститься в землянку, как их окружили партизаны: «Ну что там? Пришли немцы или их назад погнали?..»
Гурьянов обстоятельно, ничего не упуская, рассказал товарищам о последних часах и минутах пребывания в райцентре, о своем прощальном разговоре с оставшимися жителями села, о взрыве промышленных объектов, о немецких мотоциклистах, которые сейчас уже, наверное, хозяйничают в районе.
— Ребятишек жаль… — Он вдруг закрыл лицо руками. Странно и тяжело было видеть партизанам этого большого и сильного человека, на мгновение выдавшего свои чувства и переживания. — Всех жаль… все жаль… — глухо проговорил он, затем резко опустил руки, выпрямился и заключил: — Так что теперь — только биться… За все и за всех, товарищи!..
Партизаны слушали молча. Казалось, не десятки сердец, а одно большое человеческое сердце сжалось и замерло от боли. Лица словно окаменели, и только великая ненависть к врагу, к захватчикам читалась в глазах каждого человека.
— Надо отряд привести к присяге, — наклонившись к Карасеву, чуть слышно сказал Гурьянов, и лейтенант понимающе кивнул головой. Правильно говорит Алексеич. Сейчас слова присяги облегчат сердца людей и прозвучат особенно проникновенно и ободряюще. Партизанская клятва сама рвется из груди.
Уже вечереет. На небольшой полянке, в отдалении от землянок, выстроился весь отряд. Лучи заходящего солнца нет-нет да и прорвутся сквозь густую листву, и кое-кто с затаенной грустью глянет поверх деревьев на медленно плывущие облака, на такое знакомое, близкое, родное небо, которое сейчас, в эту минуту, стало еще ближе, еще роднее. Небо Родины! И словно отвечая на думы каждого, торжественно звучат слова партизанской присяги, которую негромко читает Гурьянов.
«…Даю священную клятву честно и преданно служить Родине, всеми силами бороться против фашистских захватчиков, отдать Родине, если потребуется, свою жизнь. И если я нарушу эту клятву, да покарает меня рука советского закона.
Кровь за кровь, смерть за смерть!»
Шумят деревья от ветра и шелестом своим будто вторят словам партизанской клятвы. У лесных завалов, опоясавших лагерь, и возле заминированных подступов к землянкам расставлены и стоят, поеживаясь на ветру, секреты.
РЯДОМ С ВРАГОМ
Невдалеке от Угодского Завода, у лесного урочища Ясная Поляна, председатель райисполкома Михаил Алексеевич Гурьянов заложил партизанскую продовольственную базу. Хотя база была хорошо замаскированна, продукты закопаны глубоко в земле и на местности никаких подозрительных следов партизаны не оставили, Гурьянов все время беспокоился. Ему казалось, что база может быть обнаружена немцами и разграблена, и тогда отряд остается без необходимых запасов продовольствия. Поэтому он несколько раз предлагал Карасеву наведаться на базу и проверить, все ли там в порядке.
Но Курбатов и Карасев медлили. Если уж идти на базу, рассуждали они, что, конечно, сопряжено с риском, то надо одновременно разведать, что происходит сейчас в районном центре — в Угодском Заводе. Без такой предварительной разведки нельзя предпринимать каких-либо боевых действий. А у партизан, что называется, зудели руки. Мысль о том, что где-то рядом обосновались и хозяйничают гитлеровцы, буквально не давала никому покоя. Раздавались даже нетерпеливые голоса: «Чего мы сюда пришли: прятаться или воевать?»
Партизанская база находилась: в ближайшем тылу гитлеровских войск, и, чтобы добраться до штаба нашей 17-й стрелковой дивизий или до Угодского Завода, связным приходилось тайком, с великими предосторожностями прибираться мимо вражеских постов и засад. Чаще и успешнее всего эту связь осуществлял партизанский разведчик Яков Кондратьевич Исаев. Он хорошо знал нехоженые лесные тропы, умело маскируясь, проползал за спинами гитлеровских часовых и успешно выполнял задания Гурьянова, Карасева или Курбатова. После каждой такой вылазки этот невысокий коренастый человек, доложив о выполнении задания, устало ложился в землянке на нары, а на расспросы друзей отвечал коротко и неохотно:
— Все что надо начальству сказано… Иди, иди, не люблю любопытных.
Разочарованные партизаны, беззлобно поругивая «великого молчальника», отходили в сторожу и ловили взгляды Карасева, Гурьянова, Курбатова или Уланова, хотя и они были не очень разговорчивы на эту тему.
Близкое соседство с противником как бы подхлестывало партизан, и все они до единого, ждали, когда же начнется настоящая боевая жизнь.
Конечно, и Карасеву и Курбатову тоже не терпелось поскорее начать воевать. Но им хотелось освоиться в новой обстановке, приучить бойцов к разумной осмотрительности, чтобы, когда придется, действовать наверняка.
А тут еще тяжело заболел комиссар партизанское отряда Уланов.
— Первая потеря до начала боевых операций, — шутил Гурьянов, не скрывая огорчения. И тут же с товарищеской заботой добавлял: — Болезнь в календарь не заглядывает. Расхворался — значит, лечиться надо. Придется тебе, брат, полежать в больнице.
Было решено отправить Уланова в Москву. Комиссаром стал Гурьянов, утвержденный Серпуховским окружкомом. Партизаны были очень рады такому назначению Алексеича, а сам Гурьянов со свойственной ему деловитостью лишь проговорил: «Что ж, раз нужно — так нужно», И, обращаясь к бойцам, шутливо добавил: «Теперь я ваше комиссарское начальство. Поимейте это в виду».
А «дело» приближалось.
Желающих идти в Угодский Завод нашлось много, но, посоветовавшись с Курбатовым и Гурьяновым, Карасев решил сам возглавить разведывательную группу и отобрал пять человек, которые казались ему наиболее подходящими для «пробы сил» и для успешного выполнения этого первого важного задания. В группу вошли командир подрывников боец-подрывник Домашев и два партизана из местных жителей — Челышев и Исаев.
Карасев очень рассчитывал на находчивость Якова Кондратьевича Исаева, Тот много лет жил и работал в Угодском Заводе, хорошо знал жителей, их настроения и характеры, изучил все пути к «дому» и мог безошибочно вывести группу к намеченному месту. В Угодском осталась семья Исаева. Жена и двое малолетних детей не успели эвакуироваться, и Исаев, естественно, очень беспокоился за судьбу своих близких. А Карасев надеялся при помощи жены Исаева, Зои Александровны, с которой Гурьянов договорился «глядеть и слушать», собрать некоторые необходимые разведчикам сведения.