Страница 73 из 82
— Ты дамский угодник, сладенький, — звонко рассмеялась та, поддевая его веером под подбородок. — Господь наделил тебя даром понимать женщин, и это воистину чудесный дар. Но чтоб понять нас до конца, надо понять нас нутром и сердцем. Это редко удаётся мужчине. Я хочу посмотреть, удастся ли это тебе!
«Ну чистая же ведьма!» — подумал Грир со злобой и восторгом.
Дидье наверняка подумал то же самое, потому что явственно скрипнул зубами и сжал кулаки, отворачиваясь от Морана.
А чёртов Арно, повинуясь требовательному жесту Фионы, взмахнул своим треклятым смычком.
И в каюту хлынула музыка, заполняя её до краёв, чаруя и обещая, дразня и ликуя.
В эту колдовскую музыку, будто мало было её одной, тут же вплёлся низкий бархатный голос Фионы.
Губы Дидье опять шевельнулись, — Грир готов был поклясться, что в очередном замысловатом ругательстве, а зелёные глаза уставились Гриру прямо в душу — с вызовом, смехом и мольбой.
И не в силах устоять перед этим смятенным взглядом и перед музыкой, вскипевшей у него в крови, Грир повелительно развернул Дидье к себе за локоть… развернул и церемонно поклонился.
Глаза Дидье вспыхнули, и, на мгновение закусив губы, он тоже склонился перед Гриром в таком плавном и уверенном реверансе, как будто полжизни до этого провёл в придворном платье на паркете бального зала, а не на палубе пиратского брига с мушкетом в руке!
Всевышний Боже, этот сорванец не переставал поражать Грира в каждой своей ипостаси. И как же отчаянно Грир желал заполучить его — в любой ипостаси!
Но пока пела эта виола, разжигая огонь в крови, он мог только вести его за собой, подчиняя себе, с ликованием чувствуя, как откликается это стройное тело на каждое его движение, повинуясь ему, склоняясь перед его волей, отдаваясь музыке, отдаваясь… ему.
Голос Фионы взлетел ещё выше и оборвался яростным крещендо.
Грир замер, всё ещё крепко сжимая запястье Дидье под кружевными манжетами и совершенно утонув в его изумлённо раскрытых глазах.
Он потряс головой, будто выныривая на поверхность из океанской пучины, а Дидье мягко, но решительно высвободил руку из его пальцев, плотно сжал губы и отвёл взгляд, не проронив ни слова.
— Ди, а если тебе не поверят? — в очередной раз с тоскливой тревогой спросил Моран, но Дидье лишь беззаботно присвистнул и терпеливо отозвался:
— Поверят, nombril de Belzebuth! Я уж постараюсь!
Грир проворчал, — не менее мрачно, чем Моран, — вновь придирчиво оглядывая Дидье от кудрявой макушки до носков туфель:
— Не перестарайся, а то тебя завалят, не доведя до коменданта…. конь ты троянский.
Дидье расхохотался, тряхнув своей русой гривой. Глаза его возбуждённо сверкали, и Грир едва не застонал. Невыносимо было отпускать мальчишку на столь опасное предприятие одного, без прикрытия, да ещё в таком виде, чёрт подери!
Грир сто раз успел проклясть тот миг, когда предложил Дидье эту авантюру, но отступать было уже поздно.
— Не переборщи, — проронил он почти умоляюще. — Слышишь?
— Да слышу я, слышу, — со всей убедительностью отозвался Дидье, дурашливо тараща глаза.
— Когда снадобье сработает, подашь сигнал!
— Да понял я, понял!
Понял он, как же…
— Пузырёк не потеряй! — напомнил Грир почти безнадёжно.
Не так давно Марк с Лукасом, экспериментируя с разными травами, изобрели некую настойку, нескольких капель которой было достаточно для того, чтобы лишить человека всякой воли и сделать послушной игрушкой в чужих руках. Пузырёк с этим зельем Дидье деловито упрятал в карман юбки.
— Vertudieu! — парень досадливо поморщился. — Кэп, ну ты прямо как мамаша-наседка!
Актрисы вновь залились русалочьим хохотом.
Грир на миг прикрыл веки, изо всех сил подавляя желание немедленно прекратить балаган. Дидье так рьяно рвался валять дурака, вернее, дурочку, что взывать к его рассудку было бессмысленно, как и напоминать о первоначальных яростных протестах против этого маскарада.
Оставалось только положиться на волю Божию.
Эдвард Грир не привык этого делать.
— Постой-ка, сладенький, — теперь в локоть Дидье вцепилась Фиона, и тот тяжко вздохнул, но тут же расплылся в искренней улыбке:
— Мадам?
— Дай-ка сюда свои губки, сладенький.
Фиона притянула парня за затылок к себе и аккуратно намазала ему губы приторно пахнущей, розовой, как леденец, помадой, которую вынула из своего кармана и так же деловито сунула в карман бирюзового платья Дидье. А потом сердито погрозила ему пальцем:
— И не смей кусать их и облизывать! Быстро заживут.
Дидье невольно выпяти ставшие невообразимо заманчивыми пухлые губы и едва дотронулся языком до лопнувшей нижней. Смешливо сморщил нос и пропел:
— Tres bien! Вку-усно…
Фиона ещё раз пригрозила ему, уже кулаком, и снова властно потянула его за светлые кудри, в которые усилиями Морана превратились его всегдашние растрёпанные вихры. В руке у неё, как по волшебству, возникла крохотная чёрная коробочка, щедро расшитая серебром, с зеркальцем на крышке.
Дидье попятился, так настороженно воззрившись на коробочку, словно это была ядовитая змея-мамба:
— Это ещё что такое, palsambleu?!
— То, что надо! — отрезала актриса, опять подтаскивая его поближе. — Стой спокойно, сладенький, и не вертись! Это мушки — последняя парижская мода, все кавалеры при дворе без ума от неё!
Мгновенно раскрыв коробочку и не дав Дидье ни минуты на возражения, она ловко прилепила маленькое сердечко из чёрного муара над верхней губой парня. Потом проворно опустила коробочку в тот же карман на платье, куда прежде упрятала помаду, и удовлетворённо заявила:
— Это означает: «Я жажду поцелуев»!
— Че-го? — так и взвыл Дидье, тщетно пытаясь вырваться из цепких пальцев Фионы. — Каких ещё поцелуев, scrogneugneu! Я что, целоваться туда иду?!
— Цыц! — скомандовала Фиона, одним этим словом усмирив как Дидье, так и своих девиц. — Ты слишком разборчив, сладенький. Ну-ну, не злись. — Она снисходительно потрепала Дидье по затылку и, ловко отцепив мушку, наклеила её теперь уже на его правый висок. — Это означает: «Я страстная особа». Так лучше?
— Ненамного, vertudieu! — хмыкнул парень, наконец освободившись и торопливо шагнув прочь. — Merci beaucoup!
Фиона вдруг спохватилась и поспешила следом:
— Самое главное забыли придумать! Имя! Как тебя будут звать, сладенький?
Дидье, который уже лихо спрыгнул в пришвартованную у борта шлюпку, озадаченно глянул вверх, на палубу, с которой свешивалась вся команда «Разящего» и вся театральная труппа. Всё ещё держа обеими руками подол бирюзового платья, он на миг опустил голову, а потом на его лице вновь расцвела озорная, хмельная и нежная улыбка:
— Дезире!
Когда шлюпка с Дидье на борту, едва различимая в подступавшем тумане, наконец ткнулась носом в берег, Грир с некоторым облегчением опустил подзорную трубу, приказав себе немедля выбросить из головы любые мысли о возможном провале их смертельно опасной авантюры.
То, что он отчаянно тревожился за Дидье, тому никак не помогло бы.
— Я должен был пойти с ним! — почти неслышно пробормотал стоявший рядом Моран и прикусил губу.
— Брюнеточкой-розочкой, что ли? — Грир устало вздёрнул бровь. — Тогда и мне с вами надо было пойти — дуэньей. А что? Знаешь, какая из меня лихая баба вышла бы — не чета вам, молокососам! Усы быстренько сбрил бы, юбку нацепил…
Он хотел приободрить парня и добился своего — несмотря на стывшую в глазах тоску, Моран через силу улыбнулся:
— У мадам Фионы был только один корсет!
На мгновение стиснув в ладони его смуглые пальцы, Грир повернулся к боцману Кендаллу и негромко, но властно скомандовал:
— Поднять якорь! Курс — зюйд-зюйд-вест.
Команда вмиг рассыпалась в стороны, а Фиона вначале ошарашенно заморгала, а потом подлетела к Гриру, воинственно стуча каблуками:
— Позвольте, капитан! Разве мы не будем дожидаться здесь возвращения нашего мальчугана?