Страница 63 из 88
«Нелегкий путь», «Хайнт», 4.4.1928.
Разумеется, не следует, вместе с тем, упускать любую возможность для реального сокращения вооружений. Даже если это не избавит от войн, по крайней мере, будет способствовать росту благосостояния людей:
Я настаиваю: наш старый, «прогнивший» культурный мир дойдет в борьбе до первых проблесков светлого будущего и в деле разоружения. И именно в скором будущем. (Тут необходимо некоторое пояснение. Разоружение — частичное или полное — вовсе не гарантирует мира. Эти два понятия никак не связаны; войны имели место и до изобретения пороха и, боюсь, будут иметь место и после демонтажа танков и уничтожения химического оружия. Войны происходят не из-за того, что в мире имеются пушки, а потому, что происходят столкновения интересов наций и не находится великой державы, выполняющей роль мирового жандарма, которая своей силой повлияла бы на противоборствующие стороны и заставила бы их прекратить резню. Вопрос мира — проблема абсолютно отдельная, и ее невозможно разрешить разоружением). Но само по себе разоружение — жизненно важный вопрос. Не для «дела мира», к которому оно не имеет прямого отношения, а для экономического развития наций. При всей силе нынешнего кризиса десятки государств могли бы немедленно излечить свои хромающие бюджеты и даже превратить их в «процветающие», если бы хотя бы наполовину сократили свои расходы на вооружение. Это так же, как если бы мне или вам объявили: «С завтрашнего дня вы ничего не платите за квартиру».— Шуточное ли дело!
Очень жаль, что в сознании людей связались эти две вещи — разоружение и пацифизм. Пацифизму-то это не вредит, а вот разоружению сильно мешает. Мешает потому, что у каждого начинания есть противодействие, а оно стократ возрастает, когда к начинанию неоправданно «пристегивают» вещи, его не касающиеся...
Пацифизм — это, возможно, самая прекрасная из еврейских идей. Но утверждать, что у нее есть шансы на легкий успех,— без основательной переделки сознания людей, без кардинального решения наболевших проблем этого мира, а просто так — сокращением военных бюджетов,— утверждать так неразумно и бесполезно.
Совсем другое дело — разоружение. Это важнейшее дело. И давно осуществимое. Государства стремятся, просто рвутся к нему. Надо только всегда представлять его чисто экономическим, выгодным делом, безо всякой «привязки» к посторонним вопросам. Смысл разоружения — в решительном сокращении военных бюджетов. Не более и не менее того. И перевод высвободившихся средств на нужды культуры и социального обеспечения. И разве этого мало и надо приплетать сюда еще что-то?
Разумеется, с чисто экономической точки зрения, все далеко не так гладко и просто. Что делать с многотысячной армией, с военной промышленностью? Это вовсе не простые вопросы, но они разрешимы. Миру и даже рабочим, потерявшим заработок, будет гораздо лучше, если прекратят лить пушки — эту мерзость.
«Хрупкая безопасность», «Хайнт», 22.7.1932.
Жаботинский закончил эту статью неким вызовом цивилизованному миру:
Более всего сейчас нужно миру немного приличия, уважения к самому себе. Он должен показать, что он не вечный раб собственных предрассудков и ошибок, порождающих бесконечную цепь новых ошибок. Он должен разорвать цепь, избавиться от дурных привычек. Дайте миру немного уверенности в самом себе — он сможет и найти работу демобилизованным солдатам, и решить проблему сокращения рабочей недели без сокращения заработка, возможно, сможет, наконец, приняться за работу для установления прочного мира. Если бы только он сделал первый шаг и начал строить жизнь согласно нашим человечным установлениям, а не бездумно подчиняться решениям и привычкам этой жизни...
Там же.
Вождь
«Его «мелодия» выражает наши собственные мысли».
На древний как мир вопрос — о роли личности в истории — Жаботинский не дал своего прямого ответа. Но, кажется, можно «вычислить», к чему он склонялся. В своих ранних записках он вложил в уста вымышленного собеседника вот такой монолог:
— Эти идиоты кричат на всех перекрестках, что роль личности в истории равна нулю. История, дескать, творится сама собою, так называемые вожди — это только ее ставленники и приказчики; если бы не было Юлия Цезаря, нашелся бы какой-нибудь Юний Цезарь, но уж история своего добилась бы, и из-за такого пустяка, из-за такой мелочи, как отсутствие той или иной личности, ничто бы не остановилось и ничто не изменилось бы.
Пусть надо мной смеются сколько угодно, а я верю, что без Руссо французская революция запоздала бы на множество лет, без Наполеона ее влияние ограничилось бы одною Францией, а не распространилось бы так широко по всей Европе, а без Гарибальди Италия до сих пор ждала бы... ждала бы своего Гарибальди. Я понимаю, массы накопляют материал, но строят, но зиждут только вожди, и где нет вождя, там лучший и богатейший материал будет лежать и гнить без пользы.
Идеологические вожди бывают двоякого рода. Одни дают содержание движения, дают ту идею, которую должна будет воплотить в жизнь предстоящая социальная катастрофа. Эта идея, или эти идеи должны соответствовать реальным запросам времени и давать практический выход накопившимся потребностям; тогда они постепенно усваиваются обществом, и содержание будущей революции готово. Но этого мало. Нужна еще самая революция. Новые идеи лежат, как мертвый горючий материал: нужен поджигатель.
Это — второй тип идеологического вождя. Секрет его влияния — не в уме, не в знаниях, не в ясном глазомере, а только в настроении, в темпераменте, во внутреннем огне. Вся повышенная температура эпохи концентрируется в его душе; он горит на глазах у современников и заражает их. Тогда они слепнут и уже не замечают его ошибок, его противоречий, его легкомыслия, невежества, даже шарлатанства: они чувствуют только его огонь, божественный огонь, pantön genêtor. И с этого человека начинается революция, этот человек делает историю, а не те умники, что так зорко прочли общественную нужду и так метко воплотили ее в своих социальных и политических идеалах.
И не самые эти потребности, и не самые эти идеи суть двигатели истории, но только личность вождя, маховое колесо социальной машины, без которого эта машина не сдвинулась бы с мертвой точки.
«Поджигатель», «Одесские новости», 15.06.1912.
К какой же «разновидности» вождей можно отнести самого почитаемого Жаботинским духовного лидера — Герцля? Жаботинский, вероятно, именно потому и был очарован личностью Герцля, что относился с врожденной подозрительностью к любым «вождям». Жаботинский пытался понять, в чем секрет величия Герцля, его огромного влияния на людей. Он определил это так: Герцль был «прирожденным» вождем, подлинным лидером, не из личных амбиций или под воздействием обстоятельств возложившим на себя обязанности руководителя. Попутно, проводя это исследование, Жаботинский с ядовитым сарказмом отозвался о тех сильно расплодившихся «вождях», по поводу которых «наши дети поразятся, прочтя их биографии, чудовищному несоответствию хвалы, которая им воздавалась, и мелочности и ничтожества их дел и самой их жизни. Будут поражены, что люди, наделенные огромной властью и влиянием, были, на самом деле, просто тряпками, если не хуже».
«Вождем» совершенно иного порядка был Герцль. У него не было никакого звания, никакого поста. Люди просто подчинялись ему, поэтому он был «вождем». В русском языке есть более точное выражение — «властитель дум». Именно таким был Герцль — он «властвовал над нашими думами». Это было фактом, а не должностью. Другими словами, это была правда. Истинные вожди рождаются крайне редко, и их можно распознать как раз по тому, что они не претендуют ни на какое «лидерство». Подчинение им не имеет никакого отношения к дисциплине. Их слушают, как слушают великого певца, потому что его «мелодия» выражает наши мысли и чаяния. И еще — когда такой человек умирает, он и через десятки лет остается нашим вождем.