Страница 60 из 88
Напишите над Святой Святых «дозволено», и ее тут же осквернят. Возможно, главное в культуре — это то, что она уменьшает количество вещей, дозволенных к осквернению. Откровенно детским выглядит предположение, что сто лет назад люди были «плохими», а сейчас они стали лучше, так как раньше они относились к крестьянину или рабочему, как к мусору, а сегодня снимают перед ним шляпу. Процент дурных и хороших людей вовсе не изменился в пользу последних, просто беднота научилась сопротивляться.
Во всем цивилизованном мире не осталось никого, кто позволил бы себя унижать, за одним исключением — евреи. Поэтому так любим нашей молодежью Трумпельдор — ей дорог не его плуг, а именно его меч. Поэтому форт Тель-Хай им в тысячу раз дороже общества Тель-Хай. Для них это символ, с которым можно найти путь к избавлению от унижений.
«День памяти Трумпельдора», 1928; в сб. «Воспоминания современника».
Попытки гитлеровской Германии усилиться за счет других, пользуясь беззубостью Лиги Наций и слепотой великих держав, вынудили Жаботинского вновь выступить на тему «вседозволенности»:
Я, нижеподписавшийся, торжественно заявляю, что я человек порядочный. И вовсе не собираюсь заявлять своих прав, уважаемый читатель, на принадлежащую тебе книгу «Тысяча и одна ночь». Но если ты, читатель, положишь ее передо мной и будешь подчеркивать у меня перед глазами слово «дозволено» везде, где оно встречается в этой толстой книге, и будешь делать так изо дня в день, то я в один прекрасный день эту книгу у тебя попросту отберу. Силой.
Удивительное это слово — «дозволено». Кто из нас не дивился такому... англичанин дома себя ведет так, а в колониях (и в подмандатных территориях) — совсем иначе. По этой же причине немцы до 1933 года не были садистами (мы, во всяком случае, ни о чем подобном не слыхали), а с 1933 года стали вдруг вешателями и насильниками и загубили и искалечили уже десятки тысяч людей.
Несть числа примерам, показывающим, насколько меняется поведение человека, когда «отпущены тормоза», когда ему все дозволено. Именно для обуздания этих проклятых слов была создана Лига Наций. Чуть было не написал «покойная Лига»...
Мои сверстники, учившиеся в русской гимназии, конечно, помнят славную басню Крылова: жил-был кот, богобоязненный и приличный кот. Он и помыслить не мог о том, чтобы подобраться к хозяйской кринке с молоком. А в доме жила в клетке птичка. Не помню, какой породы была птичка, но как раз она была умна в этой басне. И стала птичка учить кота некоторым основам эмансипации. Кот послушал и внял ее советам. Результат — плакало хозяйское молоко и птичка тоже. Простите меня за то, что я ссылаюсь на Крылова. Уверен, в еврейских источниках есть подобная притча...
И самое печальное, что примеры, которые у нас перед глазами, выражают непреложный закон.
«Шаг в прошлое», «ха-Ярден», 27.3.1936.
Самое яркое высказывание по этому поводу мы находим в беллетристике Жаботинского, в его романе «Пятеро». Герой — адвокат — пытается внушить своему приятелю Сергею, к чему может привести философия «вседозволенности»:
— Все дело в постепенности,— говорил мне адвокат,— в постепенности, и еще в одной коротенькой фразе, вопросительной фразе из трех коротеньких слов. Вы мне только что рассказали, что давно слышали именно эту фразу от самого Сергея Мильгрома — когда еще юношей отговаривали его от общения с какой-то шайкой шулеров; но дело не в Сергее Мильгроме, дело в том, что эта фраза характерна, убийственно характерна для всего его поколения. Фраза эта гласит: «А почему нельзя?». Уверяю вас, что никакая мощность агитации не сравнится, по разъедающему своему действию, с этим вопросом. Нравственное равновесие человечества искони держится именно только на том, что есть аксиомы: есть запертые двери с надписью «нельзя». Просто «нельзя», без объяснений, аксиомы держатся прочно, и двери заперты, и половицы не проваливаются, и обращение планет вокруг солнца совершается по заведенному порядку. Но поставьте только раз этот вопрос: «а почему нельзя?» — и аксиомы рухнут. Ошибочно думать, будто аксиома есть очевидность, которую «не стоит» доказывать, до того она всем ясна: нет, друг мой, аксиомой называется такое положение, которое немыслимо доказать; немыслимо, даже если бы весь мир взбунтовался и потребовал: докажи! И как только вопрос этот поставлен — кончено. Эта коротенькая фраза — все равно, что разрыв-трава: все запертые двери перед нею разлетаются вдребезги; нет больше «нельзя», все «можно»; не только правила условной морали, вроде «не укради» или «не лги», но даже самые безотчетные, самые подкожные (как в этом деле) реакции человеческой натуры — стыд, физическая брезгливость, голос крови — все рассыпается прахом.
Из кн. «Пятеро».
«Восток»
«Мы, евреи, не имеем ничего общего с тем, что прозывают «Востоком»,— и слава Богу».
Идея «восточности» еврейского народа не нова. Многие седовласые профессора советовали молодежи возвращаться к своим «корням, лежащим на Востоке», «раствориться в Востоке». Эта мода на все «восточное» распространилась по всему миру. Жаботинский не был в восторге от этой моды:
Слово «Восток» неизбежно влечет за собой прилагательное «живописный». Вопрос еще,— всегда ли оно является комплиментом; всегда ли достойно восхищения с точки зрения моральной, гуманитарной или социальной то, пред чем мы восторгаемся с точки зрения эстетической. Нищий в лохмотьях иногда очень «живописен»; но было бы лучше и для него и для человечества, если бы ему дали суконное пальто, теплое, банальное и прозаическое. Дом новейшего образца, с центральным отоплением, не имеет никаких шансов вызвать энтузиазм туриста; когда говорят о «живописном» здании, речь идет неизменно о здании антигигиеничном, которое следовало бы, если не снести, то, по крайней мере, эвакуировать. А самое «живописное» зрелище на свете — развалины. Верблюд — очень благодарная тема для художника, а железная дорога — нет; между тем, экономическое благосостояние страны требует именно замены караванов поездами.
«Живописный Восток», «Рассвет», 7.2.1932.
Но вернемся к специфической еврейской точке зрения. Чего же хотели наши поклонники «Востока»? Жаботинский формулировал так:
Мы, евреи, народ восточный по происхождению; несмотря на западные влияния, основа нашей души осталась восточной. Ибо у Востока есть своя особая душа (следует описание этой души; я его несколько раз слышал, но не понял, и не помню). Во всяком случае, эта восточная духовность, по своим качествам, выше души Запада (а по другим авторитетам: является необходимым пополнением к душе Запада). Идя в Палестину, мы возвращаемся в среду народов, которые сохранили восточную психологию в большей или меньшей целости. Мы поэтому должны и в своем нутре разыскать элементы восточности, засоренные пылью Запада, но все еще живые, и заняться их культивированием.— Затем следуют оговорки, ибо и востоколюбы не хотят отказаться от электричества: оговорки о том, что, конечно, мы должны дать Востоку и западную технику, и даже — в строго прочищенном виде — некоторую долю духовной культуры Запада; но все это бахрома, а основа, суть, главное — овосточимся.
«Восток», «Рассвет», 26.09.1926.
На все это Жаботинский отвечал:
Против этой точки зрения с особенным удовольствием выдвигаю противоположную — ту, к которой, если я верно понял выдержки, близок редактор «Гашилоаха»: у нас, евреев, с так называемым «Востоком» ничего общего нет, и слава Богу. Поскольку у необразованных наших масс имеются духовные пережитки, напоминающие «Восток», надо наши массы от них отучить, чем мы и занимаемся в каждой приличной школе, и чем особенно усердно и успешно занимается сама жизнь. Идем мы в Палестину, во-первых, для своего национального удобства, а, во-вторых, как сказал Нордау, чтобы «раздвинуть пределы Европы до Ефрата»; иными словами, чтобы начисто вымести из Палестины, поскольку речь идет о тамошнем еврействе нынешнем и будущем, все следы «восточной души». Что касается до тамошних арабов, то это их дело; но если мы можем им оказать услугу, то лишь одну: помочь и им избавиться от «Востока».