Страница 37 из 94
— Первосвященник Иерусалима будет говорить с вами! — И добавил строго: — То, что он скажет, я считаю правильным.
Гиркан в третий раз повторил уже знакомую речь и, закончив, пустил лошадь шагом. Иезеккия не сразу последовал за ним. Обратившись к людям своего отряда, он велел, чтобы те из них, кто были жителями этой деревни, отправлялись по домам и спокойно занимались своими повседневными делами.
Ирод догнал Гиркана. Тот сказал, полуобернувшись, предупреждая его вопрос:
— Ты сам видишь, Ирод, что Бог ведет меня. Этот Иезеккия — известный разбойник, его шайки промышляли в окрестностях Иерусалима еще несколько лет назад. Теперь он предводительствует крестьянами, нападающими на римлян.
— Ты сумел убедить его?..
Гиркан самодовольно улыбнулся:
— Это было нетрудно, он вполне разумный человек, хотя и разбойник, и понимает, что нападать на римских солдат или на мирных торговцев — не одно и то же.
Кроме того, я пообещал ему полное прощение за его прошлые деяния. — Он лукаво глянул на Ирода, — Ты ведь понимаешь меня.
— Да, — сказал Ирод, и тут же спросил: — Ты теперь будешь говорить с жителями каждой деревни?
— Нет, в этом нет необходимости. Иезеккия устроит мне встречу с другими предводителями — его влияние здесь очень велико. И, как и везде, все решает власть, а не народ. Ты знаешь…
Но договорить он не успел, сзади послышался приближающийся топот копыт — это был Иезеккия.
Переночевали в большой деревне в десяти милях от Иерусалима. Иезеккия разослал своих людей с сообщением о Гиркане, и к полудню предводители самых крупных отрядов — их набралось одиннадцать человек — собрались в доме, самом большом в этой деревне, где остановились Гиркан и Ирод.
Они входили по одному, низко кланялись Гиркану и рассаживались на места у стены, куда он им указывал. Плохо одетые, запыленные, с грубыми лицами и натруженными руками, они ничем не напоминали Ироду предводителей разбойничьих шаек. Обычные крестьяне — пожилые, молодые, — они с интересом и опаской поглядывали на столь высокого гостя. Никто из них не мог подумать раньше, что так близко, едва ли не на расстоянии вытянутой руки, будет находиться (к тому же сидеть) рядом с первосвященником, сыном грозного царя Александра. А когда Гиркан заговорил, их лица застыли в выражении почтительного внимания.
Гиркан говорил просто, вкрадчиво, не просил, но и не требовал. Речь его можно было назвать милостивым обращением правителя к своим подданным. Он обещал им многие милости после того, как утихнет смута и он опять станет единственным правителем Иудеи — по праву своего рождения и по воле Бога.
Закончив, он спросил, все ли согласны с ним и исполнят ли то, о чем он просит, — то есть распустят ли они свои отряды, вернутся ли в свои деревни и будут ли препятствовать любому, кто станет затевать мятежи и призывать к беспорядкам избранный Богом народ.
Он спросил, но они молчали, как бы не понимая, о чем он спрашивает, и не зная, что отвечать. Ирод смотрел на их лица, на тяжелые руки с узловатыми пальцами, морщился от тяжелого запаха их одежды, заполнившего комнату и, как ему казалось, пропитавшего собственную его одежду. Смотрел и думал: «Какое же унижение для первосвященника — сидеть и разговаривать с ними, уговаривать, вместо того чтобы привести их к покорности грубой военной силой». Что бы там ни говорили фарисеи да и его учитель Захария, будто все люди рождены равными и любой человек в одинаковой степени Божье создание, он никогда этого не понимал, не желал понимать и никогда бы не принял. Он знал одно: есть люди власти, а есть народ, и они не могут быть равными и не будут равными никогда. Если человек власти подобен пастырю, то народ подобен животным — коровам и овцам. Нужно сделать так, чтобы у них были стойла и загоны, чтобы в холод у них была подстилка из соломы. Их нужно выпускать на пастбища, чтобы они кормились и давали молоко, шерсть, мясо и кожу. Но для того чтобы они не разбегались, не давили друг друга, для того чтобы не нападали на пастыря, их нужно держать в постоянном страхе, наказывать за непослушание бичом и палкой. Наказывать, а не уговаривать и, приказав, не спрашивать, что они думают о приказании. Они не могут и не должны думать.
Так говорил себе Ирод, наблюдая за рассевшимися вдоль стены и напряженно молчащими крестьянами. И невольно при этом щурил глаза, а губы сами собой складывались в презрительную усмешку.
Гиркан, переждав, опять спросил, поняли ли они то, что он им сказал, и сделают ли, как он просит. Не дождавшись ответа, Гиркан повернулся и растерянно посмотрел снизу вверх на сидевшего рядом Иезеккию. И тогда тот проговорил грубым и зычным голосом, выставив вперед правую руку и после каждой фразы как бы разрубая ею воздух:
— Братья, вы распустите свои отряды и сами отправитесь по домам, к своим женам и детям. Первосвященник обещает вам милости, землю, скот и зерно для посевов.
Ничего подобного Гиркан не обещал, о милостях он говорил вообще, но сейчас, внимая словам Иезеккии, утвердительно кивал.
— Первосвященник сказал вам, — продолжал Иезеккия, — и я подтверждаю его слова. Все вы меня хорошо знаете, я никогда не утверждал пустое, а только то, во что верю сам, — Он сделал паузу, строго, сверху вниз, оглядел сидевших и закончил: — Если вы доверяете мне, то скажите об этом.
Крестьяне глухо и одобрительно зашумели, закивали, послышались негромкие возгласы:
— Да, доверяем! Верим!
Тогда, покосившись на Гиркана и указав рукой на дверь, Иезеккия выговорил с необычайной твердостью, словно отдавая приказ:
— Тогда идите и делайте!
Все разом поднялись и, толкая друг друга, исподволь поглядывая на Гиркана, толпясь у двери и топая, вышли.
Вечером этого же дня Гиркан и Ирод вернулись в Иерусалим. Гиркан объявил Помпею, что привел сельское население к покорности и что вооруженные отряды больше не будут беспокоить римское войско. Помпей одобрительно кивнул:
— Хорошо, посмотрим. Но все равно я доволен тобой, — И указал на Ирода: — Вижу, этот молодой воин все время рядом.
— Это Ирод, сын Антипатра, — торжественно проговорил Гиркан, — Если бы не его помощь, я не сумел бы исполнить того, за чем ехал.
— Да, да, — со странной задумчивостью глядя в лицо Ирода, сказал Помпей и тут же, как бы очнувшись, перевел взгляд на Гиркана. — Ты так уверенно говоришь, что привел население к покорности, но если кто-то ослушается и опять соберет шайку?
— Нет, о великий Помпей, — с необычным в присутствии Помпея чувством достоинства ответил Гиркан, — этого не случится. Я знаю свой народ, а народ слышит меня.
У ворот римского лагеря Ирод столкнулся с отцом. Тот ехал в свите Авла Габиния, любимейшего из командиров Помпея, — Габиний руководил осадой храма с внешней стороны города. Антипатр, придержав лошадь, подъехал к сыну, спросил, не покидая седла:
— Рад видеть тебя, Ирод, живым и здоровым. Было опасно?
— Нет, отец, опасности не было, Гиркан опять проявил себя достойным правителем.
Ответ сына чем-то не понравился Антипатру. Он пробормотал:
— Вот как? — развернул лошадь и уже на ходу бросил: — Все равно, береги себя, Ирод!
Ирод крикнул ему вслед:
— Да, отец! — Но пустивший лошадь в галоп Антипатр вряд ли мог его слышать.
Под утро, еще в темноте, Гиркан разбудил Ирода, прошептал:
— Вставай, Ирод, пойдем.
— Что? Что случилось? — встревоженно спрашивал Ирод, протирая глаза.
Гиркан приставил палец к губам и мягким движением руки поманил его за собой.
Ирод жил теперь в городе, во дворце, на половине Гиркана. Другую половину дворца занимал Пизон, руководивший осадой храма со стороны города.
Гиркан, держа светильник в вытянутой руке, потайными коридорами, узкими, пахнущими сыростью, вывел Ирода на задний двор. Там их ждали две оседланные лошади. Они шагом выехали на улицу. Охрану дворца несли римские легионеры. Узнав Гиркана, они беспрепятственно пропустили всадников. Первосвященник направил лошадь в сторону Южных ворот. Не доезжая до крепостной стены, Гиркан свернул к убогому домику, стоявшему среди таких же убогих строений, и концом кнутовища трижды постучал в низкие покосившиеся ворота. Ворота тут же приоткрылись, выглянул какой-то человек, кивнул Гиркану, скрылся, а через минуту вывел навьюченную лошадь. Уже немного рассвело, и Ирод мог разглядеть перекинутые через спину лошади четыре большие кожаные сумки, туго набитые.