О детях и прочей нечисти

   -- Годы твои ещё ого-го, но я рада, что ты больше о себе заботишься. Теперь бы ещё на ужин приходил, как сегодня... А то вот, -- пытаюсь ущипнуть его согнутыми пальцами за живот, но ничего не выходит, с тем же успехом можно щипать лист железа, -- у нормальных людей на этом месте жирок, а у тебя и кожа-то внатяг.

   -- Зато когда я не прихожу вовремя, -- улыбается он, ловя мою руку, -- ты являешься в ореоле праведного гнева и вызволяешь меня из кабинетного плена. А если Старейшинам долго не напоминать, насколько грозна моя супруга, они вообще забывают, что мне нужно есть и спать.

   -- И ещё кое-что, -- добавляю я.

   -- И ещё кое-что, -- соглашается он.

   Мы целуемся долго и сладко, с ленцой, как будто напоминаем друг другу, что это нормально и обычно, что это не кончится внезапно и не придётся никуда бежать, что ни один из нас не исчезнет и не окажется выдумкой, а потому мы можем себе позволить потратить полжизни на поцелуй, не боясь, что на дальнейшее не хватит времени. Потом Азамат утыкается носом мне в шею и некоторое время так лежит, его спокойное дыхание ритмично колышет мою кудряшку, и мне щекотно.

   Я только собираюсь поинтересоваться, не заснул ли он, как он спрашивает внезапно не в тему:

   -- Давно Кира девочки... отвлекают?

   -- Не знаю, но он уже который раз позволяет кому-то у себя списывать, а потом этого кого-то покрывает. Я как раз хотела у тебя спросить, нормально ли это в его возрасте.

   -- Вообще рановато немного, мог бы ещё годик-другой побыть ребёнком. Но, во-первых, приютские дети часто раньше взрослеют, не знаю уж, почему. А во-вторых, я и сам был молодой да ранний. Так что, наверное, это закономерно.

   -- Да, я помню, Алтоша как-то раз упомянул, что ты раньше всех сверстников девственность потерял, -- усмехаюсь я.

   -- Какие он интересные вещи про меня рассказывает, -- замечает Азамат. -- Но я не думаю, что одно с другим связано. Как ты выражаешься, девственность я потерял из любопытства. Вряд ли этим можно объяснить раннее взросление.

   -- И кто она была? -- спрашиваю я, по возможности не выдавая своего любопытства.

   Азамат вздыхает и смотрит на меня, обдумывая, говорить или нет. Потом всё-таки признаётся.

   -- Устрица.

   -- О как! -- не удерживаюсь я.

   -- Ну а кто ещё захочет с мальчишкой?..

   -- Не знаю, мне вообще кажется, что они -- какой-то миф. Я до сих пор ни одной не видела.

   -- Так они же не ходят по улицам с плакатами, знаешь ли. А в тех местах, где они находят себе мужчин, ты не бываешь.

   -- Я, честно говоря, ждала, что хоть одна придёт ко мне как к целителю, им же не очень здорово от этого, как я понимаю?

   -- Совсем не здорово, -- качает головой Азамат. -- Но на целителя у них обычно нет денег. Погоди, вот, надеюсь, в следующем году сделаем государственное страхование здоровья, тогда, может, придут. А кто у тебя был первым?

   Переход настолько неожиданный, что я не сразу понимаю, о чём он. Зато когда понимаю, начинаю ржать так, что приходится перевернуться спиной вверх, чтобы не утонуть.

   -- Ещё хуже, чем у тебя. Вот честно, какой-то мужик! На свадьбе у подруги. Причём никто потом не помнил, чей он был приятель. Пьяные все были в дрова, собсно, свадьбы в восемнадцать лет -- они такие.

   -- Ты оправдываешься, -- удивлённо замечает Азамат.

   -- Ну да, наверное... -- притормаживаю я. -- Просто я не то чтобы гордилась этим поступком.

   -- Я своим тоже не горжусь, -- отчётливо произносит Азамат, притягивая меня поближе. -- Ты же не думаешь, что моё мнение о тебе может измениться из-за какой-то информации.

   Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, к чему он это.

   -- Ты хочешь сказать, что будешь меня любить даже если прочитаешь все мои посты в соцсетях с шестилетнего возраста?

   Он поднимает брови.

   -- Да. А ты писала в соцсетях с шестилетнего возраста?

   -- Естественно, а ты что, нет?

   -- Я, по-моему, ни разу в жизни ничего не писал в соцсетях.

   -- А как же ты собираешься доказывать детям и внукам, что в своё время был таким же идиотом? -- ужасаюсь я.

   -- А зачем? -- фыркает Азамат.

   -- Ну как, чтобы они не чувствовали себя позором семьи...

   Азамат заходится хохотом так, что вода выплёскивается через край.

   -- Ой не могу, земное воспитание! Боги, мой отец прилагал все усилия, чтобы я постоянно чувствовал себя позором семьи!

   -- Но ты же не думаешь, что это правильно?

   -- Нет, -- он переводит дух. -- Я вон даже Арона заставил отдать детей Унгуцу в клуб, чтобы были под присмотром. А то опять у мальчика на руках такие синяки, что мне Арона хочется закатать в дорожное покрытие.

   -- Я чувствую, в этом клубе у Унгуца скоро весь Муданг соберётся.

   -- Пусть, -- улыбается Азамат. -- Кир с большим удовольствием их всех воспитает. Эцаган уже поставил на поток дела о домашнем насилии, пятнадцать процессов за зиму, все очевидные. Мне даже интересно, когда люди наконец поймут, что сорок раз розгами -- это не повод для гордости.

   -- Надеюсь, что до того, как вы все вымрете, -- оптимистично замечаю я.

   -- Кстати, -- Азамат меняет положение, прильнув ко мне вдоль всего тела (моего, я короче). -- О вымирании. То есть, я понимаю, что к ещё одному ребёнку ты пока не готова, но... мы сегодня только болтать будем?

   Он проводит тыльной стороной пальца вдоль моего позвоночника, посылая по всему телу тёплую дрожь. Это по-прежнему редкость, что он первым намекает. Обычно если я не проявляю заинтересованности, он делает вид, что ему ничего не нужно.

   -- Да я уже давно готова, это ты про Кира начал говорить, -- отвечаю. -- Я сегодня вообще весь день минуты считаю, когда наконец до тебя доберусь.

   -- Правда считаешь? -- неуверенно улыбается он.

   -- Ещё как! У меня на работе всё пропиталось этим черёмуховым запахом, я думала, не доживу до вечера. Вчера и не дожила, собственно, пришла тебя насиловать.

   -- А что такого в этом запахе? -- отвлекается он.

   -- Ну как, помнишь, когда мы только прилетели прошлой весной, тоже черёмуха цвела. Помнишь, как я скакала перед Домом Старейшин? Так у меня от этого запаха постоянно такое же настроение.

   Его улыбка как будто немного спадает.

   -- Ты вспоминаешь об этом, -- медленно говорит он, -- потому что тогда чувства были сильнее?

   -- Чувство паники и желание прибить человек как-эдак восемнадцать? Да, безусловно, -- усмехаюсь я. Но видя, что он готов обратить всё в шутку, перехожу на более серьёзный тон. -- Нет, я думаю, не были. По крайней мере, я не помню, чтобы хоть раз было как сегодня, когда я полдня не могла ни о чём думать кроме как о том, чтобы тебя раздеть и отъестествовать.

   Он напряжённо прикусывает губу -- простой жест, который возвращает все мои дневные эмоции без купюр.

   -- Можно поинтересоваться, что я сделал, чтобы вызвать у тебя такое желание?

   Я пожимаю одним плечом, торчащим над водой.

   -- Прожил со мной год, не сбежал и не оказался выдумкой?

   Он целует меня в уголок губ и практически мне в рот шепчет:

   -- Даже если б я был выдумкой, ради тебя я бы стал реальностью.

   С Алэком очень трудно играть в прятки. Когда прячется он, я серьёзно подолгу не могу его найти, потому что жилая часть дворца довольно большая, в ней куча шкафов, тумбочек и поддиваний, в которые прекрасно помещается годовалый ребёнок. При этом суть игры он понимает хорошо, ползает резво и сидит тихо, так что если не мухлевать -- не смотреть, куда он направился, и не сверяться с ребёнколокатором, -- то я всерьёз иногда не могу его найти. Когда же прячусь я, он, похоже, находит меня по запаху, иначе я не могу объяснить, как он умудряется обнаруживать меня со стопроцентным попаданием.

   И вот, забралась это я на антресоли в надежде, что хоть на этот раз ребёнок помыкается вокруг чуть подольше, и мне удастся немного перевести дух, и тут дверь гостиной открывается, являя моему взору в щель между дверцами высокого благообразного старца в шубе и носках.