Страница 149 из 198
Закончив речь, Азамат снова кашляет, и я уже не сомневаюсь, что это болезненное.
-- Кир, сынок, -- с нажимом говорит муж, -- ты там что-то говорил про горячее молоко с маслом? Сделай, а?
-- Что? Да, сейчас! -- остолбенело откликается Кир и бросается к холодильнику.
Я в свою очередь иду рыться в аптечке. Народные средства, конечно, замечательно, но и лечения никто не отменял.
-- Ишь ты как развернул, -- наконец находит слова Арават. -- Кто бы мог подумать, что я такого неженку вырастил. Или ты считаешь, что я тебя несправедливо наказывал? Меня-то в детстве отец похлеще порол, я тебя ещё жалеючи...
-- Я ничего не считаю, -- шепелявит Азамат, рассасывая гигантскую противовоспалительную таблетку. -- Справедливо там, несправедливо, кто теперь установит. Я только знаю, что моих детей никто не будет бить, пока я жив.
-- Ну я посмотрю, как ты вырастишь из них хороших людей без ремня, -- с сомнением кривится Арават. -- Пока что он водится с друзьями, которые спят под столом.
Кир поджимает губы и остаётся стоять у плиты, как статуя протеста.
-- Под столом спит не Киров друг, а мой подчинённый, -- не моргнув глазом сообщает Азамат. -- А я за восемь лет командования поднаторел в воспитательном деле, ни разу никого не стукнув. И намерен продолжать в том же духе.
-- Вообще, -- вставляю я свои пять копеек, -- на Земле уже несколько веков телесные наказания -- это подсудное дело. И ничего, хватает хороших людей.
Арават смотрит на меня так, будто хочет сказать, что мне бы в своё время хорошая порка не повредила, но при Азамате не решается.
-- Лизонька, -- резко меняет тему Азамат. -- Мы сегодня в столицу возвращаемся?
-- Ещё чего! -- фыркаю я. -- Ты же там сразу на работу выйдешь! Нет уж, сиди тут, лечись. Отзвонись своим дармоедам, скажи им, что заболел, пускай тебе ещё больничный оплатят, если надо, я оформлю.
-- Тебе чего, денег не хватает, прорва? -- опешивает Арават. -- Жена Императора!
-- Мне всего хватает, а кто-то тут энцефалолинзы хотел.
-- Ты меня соблазняешь, -- довольно улыбается Азамат. -- А погулять выпустишь? Там такой снежок с утра шёл...
-- Какой погулять?! Я тебя щас в камин целиком засуну, и питаться будешь одним эвкалиптовым маслом! Гулять он собрался по морозу!
Азамат стоически выдерживает мой фейерверк, на всякий случай прикрыв голову ладонью.
-- Понял, понял, рыбонька, не кипятись. Я просто спросил, на всякий случай. А завтра выпустишь?
Я с шумом набираю воздуха на следующую гневную тираду, но Азамат быстро снижает цену:
-- А послезавтра?
-- Посмотрим, -- мрачно сдаюсь я. -- Если будешь хорошо себя вести, пить все таблетки, много лежать и мало работать.
-- Чем не пожертвуешь ради благой цели, -- вздыхает он. -- А лежать обязательно в спальне или можно в гостиной?
-- Можно в гостиной, -- окончательно размякаю я. -- Только я там камин включу.
-- И зажаришь меня на вертеле.
-- С перцем и горчицей.
-- Согласен.
-- Вперёд.
Я иду разжигать камин и слышу за спиной голос Аравата:
-- Ну ты и подкаблучник...
-- Она обо мне заботится, -- мечтательно произносит Азамат. -- Ты не поймёшь, наверное. Я сам поначалу не понимал.
Я возвращаюсь в кухню сопроводить супруга на ложе, сопровождаю, укладываю и укрываю пледом по пояс.
-- Ну ты его ещё запеленай! -- возмущается Арават, пришедший следом. -- На нём вон какой кафтан пуховый, куда ещё? У меня такой был похожий, жалко износился. Где ты его покупал, Азамат?
-- Мне его Лизина мать связала, -- гордо сообщает Азамат, закладывая руки за голову и приготавливаясь целый день плевать в потолок.
-- Мать?! Эта жуткая баба?!!
-- Зря ты о ней так, -- ехидно замечаю я. -- Она бы и тебе связала, ты ей понравился.
Арават закрывает лицо руками.
-- Нет, спасибо, я обойдусь.
-- Ну ты ещё подумай, -- медовым голосом продолжаю я. -- Она пока что другим занята, но другое скоро кончится и придёт к нам на почту, и тогда у неё начнут чесаться руки... Конечно, ещё есть Хос и Тирбиш...
Арават кривит рот и смотрит на меня, как на змея-искусителя.
-- И что, она вот этих всех оленей и орлов вывязывала? Полиняют же всё равно.
-- Земная шесть не линяет.
Арават скрипит зубами так, что стёкла дребезжат.
-- Я подумаю, -- наконец сообщает он мрачно.
Кир приносит Алэка и укладывает его Азамату на живот в качестве грелки. У Алэка другие соображения по этому поводу: папа нужен для того, чтобы играть в унгуцики, то есть подпирать ребёнка ладонями под пузо и мотать им над головой, чем круче повороты, тем громче счастливый визг. Азамату и самому этот процесс доставляет массу удовольствия, он смеётся и сюсюкает, как я в страшном сне не могу. Кир смотрит на них с откровенной завистью, и я тыкаю его под рёбра. Он совершенно неожиданно отвечает тем же. Я щекотки вообще не боюсь, но такую наглость снести невозможно, поэтому я применяю все свои козырные приёмы, отточенные в потасовках с братом. Азамату тоже перепадает пару раз, Кир хохочет и брыкается, Алэк пищит, короче говоря, диван превращается в бедлам с бесильней.
Наконец мы более-менее выдыхаемся, растягиваемся поверх Азамата, который, со свойственной ему ответственностью, ещё и придерживает нас, чтобы не укатились. Алэк сидит посерёдке, круглыми глазами оглядывает нас и увлечённо жуёт кулак.
-- У него скоро зубы будут резаться, да? -- спрашивает Кир, отдышавшись.
-- Похоже, -- говорю. -- У него где-то была жевалка специальная, не знаю уж, куда её Тирбиш дел.
Над нами вырастает мрачная тень.
-- И часто у тебя такое непотребство творится? -- ласково интересуется Арават.
Я строю ему противную рожу, Кир покатывается, Азамат смотрит на Аравата задумчиво и с жалостью, поудобнее перехватывая сползающего Кира.
-- Ты считаешь, что ещё недостаточно меня воспитал? Боюсь, что продолжать поздно. Я такой как есть и исправляться не собираюсь. Я рад тебя видеть и счастлив, что мы наконец-то разрешили старые споры. Но я твоими же стараниями уже давно свой собственный человек, у меня своя семья, и ты в неё не входишь. Ты сам так решил. А раз так, то в этом доме ты гость, и веди себя, как подобает гостю.
Честно говоря, мне уже начинает казаться, что Азамат переборщил. Всё-таки старик очень самолюбив, а на такое кто угодно обидится, даже притом, что всё справедливо. Однако Арават разворачивает проблему неожиданным для меня ракурсом.
Он выпрямляется и поглаживает бороду.
-- Ты знаешь, я всегда считал, что мне очень не повезло с сыновьями. Вы с Ароном оба всегда были безвольными и бессмысленными. Я ожидал, что вернувшись на планету с женой, ты тут же приползёшь ко мне вымаливать прощение. Что будешь ходить и скулить под окнами, как побитый щенок. Зашлёшь жену меня задабривать. Но ты не пришёл, а жена твоя такая стерва, что никого в мире задобрить не может. Твой духовник приезжал за тебя просить, но как я понял, без твоего ведома. Вместо того, чтобы ползать на брюхе, ты добился избрания. Я решил тебя поощрить и объявил, что признаю. Думал, ты придёшь обниматься и благодарить. Но ты снова не пришёл. Теперь я сам явился в твой дом и попросил прощения. И оказалось, что я тебе вовсе не нужен.
Он внезапно припадает на одно колено, чтобы быть на одном уровне с лежащим Азаматом, и я замечаю, что глаза у него неестественно блестят.
-- Я рад, сын. Я в тебе ошибался. Ты можешь добиться своего, когда хочешь. Ты прав, воспитывать тебя незачем, ты теперь настоящий человек, честолюбивый и решительный, и я тебе не указ. Значит, моя жизнь прошла не зря. Я оставляю после себя сына, за которого мне не стыдно.
Повисает напряжённая тишина. Я болезненно ощущаю в построениях Аравата фундаментальную ошибку и только что не молюсь, чтобы Азамат на неё не указал. Но ему, видать, очень хочется расставить все точки, причём именно сейчас, когда между ним и Араватом вся его семья как забор.