Страница 121 из 198
Разметкой занимаюсь до темноты -- в это время года день совсем короткий. Потом раскладываю вокруг себя нитки и бисер, и принимаюсь, подобно сказочному злодею, чахнуть над сокровищами. От этого бесконечно прекрасного занятия меня и отрывают оглушительное уханье и стук в окно гостиной -- как я с перепугу не перевернула все коробки с бисером, ума не приложу, но к счастью, только нитки рассыпала.
За окном светятся красные перья. Ого, да это сам прототип пожаловал. Приоткрываю окно.
-- Привет, ты в дверь звонить не пробовал? -- спрашиваю.
-- Ещё чего, глупости какие, -- усмехается он, выпуская изо рта облачко пара. -- Что я, всегда одинаково входить должен? Открывай, открывай, а то я через печную трубу занырну!
-- Тут нет печки, -- сообщаю я, открывая окно пошире. -- Давай быстро, а то выстудим всю комнату.
-- Я нагрею, -- великодушно обещает Ирлик, перекидывая ноги через подоконник. Когти оставляют бороздки на ковре. Он в божественной форме, при всех гирляндах и в юбке, на сей раз, шоколадного цвета с красными и золотыми узорами.
-- Ты немного рановато, -- говорю. -- Рыба ещё на удочке.
-- Знаю, знаю, -- отмахивается Ирлик. -- Я пока не голодный. Просто скучно стало. По снегу моё царство засыпает, заняться там нечем. Летом-то можно хоть в кабак сходить, обыграть мужиков в бараньи или ещё во что... А сейчас мне в человеческом теле холодно.
Он демонстративно усаживается перед искусственным камином, скрестив ноги так, что когти торчат по обе стороны под опасными углами.
-- Ну, в доме-то, может, превратишься? -- с надеждой спрашиваю я.
Ирлик морщится.
-- Не хочу. У тебя тут даже живого огня нету, вроде тепло, а неуютно. Да вы меня уже все видели, от кого скрываться-то?
-- Тут Азаматовы мать и брат, -- говорю, подавляя желание возмутиться: у меня идеально уютный дом, а живой огонь -- это постоянная опасность пожара!
-- Вот не понять мне вас, людей, -- встряхивает гривой Ирлик. -- Какая разница, как я выгляжу? Суть-то одна!
-- Когда ты выглядишь, как человек, можно временно забыть про суть, -- поясняю я.
-- Забыть -- это да-а... -- протягивает Ирлик задумчиво. -- Кстати! Как твоя вышивка поживает?
-- Да вот, -- делаю жест в сторону разложенной на столике канвы и расставленных по всем креслам коробок с богатствами. -- Только материалы подобрать успела. Пытаюсь придумать, как тебя лучше изображать, и пока ничего путного в голову не приходит. Хочется похоже, но я же не художник.
Как-то незаметно для меня Ирлик внезапно оказывается посреди моего барахла, не изменив позы. Суёт нос в нитки, шерудит мизинцем в бисере.
-- Красиво, -- заключает. -- Земное всё, да? На Муданге так делать не умеют. Так тебе чего, позировать надо, что ли?
-- Э-э-э, собственно... А нельзя тебя сфотографировать? -- решаюсь я.
Ирлик сдвигает брови под напряжением мысли.
-- Это такие моментальные картинки, что ли? А как они получаются?
-- Ну-у, там свет попадает на сенсор, превращается в электричество и выводится на экран... -- мучительно адаптирую я институтский курс оптики.
-- А откуда этот свет берётся? -- серьёзно спрашивает Ирлик.
-- Из чего-нибудь светящегося, -- пожимаю плечами. -- А от всего прочего он отражается и тоже попадает на сенсор.
Он всё ещё морщит лоб.
-- Это от человеческого глаза сильно отличается? -- спрашивает наконец.
-- Сенсор по-другому устроен, и у хорошего глаза изображение получается лучше.
-- Тогда, наверное, можно, -- поднимает брови Ирлик. -- Попробуй.
-- Сейчас попробую, я, правда, спрашивала в другом смысле... Тут, на Муданге, среди людей считается, что по фотографии можно сглазить или ещё что... поэтому, например, нас с Азаматом снимать запрещено.
Ирлик заходится хохотом.
-- Ты же не думаешь, что меня можно сглазить! -- веселится он, откидывась на ковёр перед камином. -- Ой, не могу, уморила! Как ты себе это представляешь?
-- Никак, -- ухмыляюсь я, щёлкая камерой. -- Ты отлично получился, гляди!
-- А, так это была уловка? Уважаю! -- радуется Ирлик, элегантно перекатываясь по ковру, чтобы заглянуть в превьюшку. -- М-м, ничего, только мне твой неживой огонь не нравится.
-- Я могу взять фотку настоящего и вклеить, а с этого уже вышивать...
-- Да ну, что, огня не хватает? Давай нормальный разведём!
-- Ну не в доме же! -- ужасаюсь я.
-- Ладно, -- снисходит Ирлик, -- не в доме, так не в доме. У вас кострище где-то было на берегу, пошли туда.
-- Погоди, давай всех дождёмся... У меня тут ребёнок спит, не хочу его одного оставлять, а то проснётся, испугается...
Ирлик со вздохом встаёт, подходит к манежу, скорчивается над Алэком и принюхивается.
-- Он ещё два часа проспит. Пошли, я терпеть не могу ждать.
Поняв, что спорить бессмысленно, я иду одеваться.
На улице не очень холодно, на небе тучи, сквозь которые еле-еле пробивается свет Второй луны. Филин, которого не взяли на рыбалку, при виде Ирлика поджимает хвост и исчезает в будке с приглушённым всхлипом. Ирлик не обращает внимания, протапливает снег своими большими ступнями, а я семеню следом, проваливаясь по щиколотку.
-- Шагай почаще, -- прошу. -- Мне так легче идти будет.
Он бросает на меня весёлый взгляд через плечо, припадает к земле и дует вперёд. Теперь перед нами прямая чёрная тропинка до кострища. Правда, боюсь, что-то из маминых посадок пострадало.
-- Ещё же дрова надо взять! -- вспоминаю я.
-- За каким шакалом тебе дрова? -- воздевает руки к небесам Ирлик. -- Я захочу, снег гореть будет!
-- Как скажешь, -- покладисто соглашаюсь я.
Кострище завалено снегом, но как только Ирлик встаёт в круг камней, ночь озаряется высоченным пламенем. Он ласково улыбается, разбалтывая огонь руками, потом набирает пригоршню и умывается им -- лицо, грудь и подмышками не забыл сполоснуть. Я только успеваю щёлкать. Впрочем, результат какой-то странный.
-- Тут на снимках получается, что ты как будто светишься изнутри, -- говорю. -- Дома так не было.
-- А что, не надо? -- оборачивается Ирлик, лениво перекидывая язычок пламени из одной ладони в другую. -- Ты же сказала, всё, что светится, попадает. Я думал, так будет лучше...
-- Эм-м, я ещё сказала, что от несветящегося отражается и тоже попадает. А лучше -- не лучше, сам смотри, только камеру мне не спали.
Ирлик приглушает костёр и наклоняется рассмотреть превьюшки.
-- Ой, нет, мне так не нравится, -- морщится он. -- Тут меня и не узнать. Давай заново.
Я отхожу, а он снова разводит вокруг себя геенну, поднимает столбы искр, крутится на месте, вдруг со смехом пускается в пляс, как будто слышит какую-то музыку, которая мне недоступна. Сверкающие бусы болтаются вокруг него, перемешиваясь с искрами. Я выставила камеру на автоматическую съёмку с максимальной скоростью при необходимой выдержке, потому что палец уже отсох на кнопку жать.
-- Ирлик, а ты можешь сделать, чтобы у тебя перья на голове тоже стали огнём? -- спрашиваю, осторожно обходя его по кругу.
Сначала мне кажется, что он не услышал, но потом он театрально взмётывает гриву, и весь головной убор обращается в пламя, да и вообще непонятно, где там ещё волосы, а где уже огонь.
Не знаю сколько проходит времени, но у меня начинают зажариваться нос и замерзать ноги, когда Ирлик утихомиривается. Он присаживается на один из камней, ограждающих кострище, смиряет огонь до небольшого костерка и стряхивает с плеча несколько искорок. Вдруг что-то привлекает его внимание в самой середине импровизированной танцплощадки, и он подаётся вперёд, садится на колени в золу, поднимая новые снопы искр, сгибается и бережно поднимает из пепла что-то маленькое.
-- Что там? -- спрашиваю я из-за камеры.