Страница 32 из 35
И все же напротив ветеринарной клиники Гарда подобрал один фермер, всю дорогу ругавший правительство. Он высадил его около китайского городка. Гард протопал еще пару миль, пытаясь голосовать; покуда он размышлял, действительно ли его ноги превратились в лед, или это только ему так кажется, дверца машины распахнулась перед ним.
Гарденер бросился в машину так быстро, как только мог. Затхлый запах овечьей шерсти и пота ударил ему в нос… Зато там было тепло.
— Спасибо.
— Не стоит, — отозвался водитель. — Меня зовут Фриман Мосс. — Гард благодарно пожал протянутую руку, прикинув, что даже не предполагал встретить такого человека в ближайшем будущем и при столь неблагоприятных обстоятельствах.
— Джим Гарденер. Еще раз спасибо.
— Пристегнитесь, — хмыкнул Фриман Мосс и дал газ. Они выехали на середину шоссе, набирая скорость. Гарденер довольно безразлично констатировал факт, что его трясет озноб. Затасканное выражение — зуб на зуб не попадает; только теперь Гард доподлинно постиг его смысл. Зубы клацали, выбивая чечетку.
Мосс притормозил на обочине:
— У вас свежемороженый вид, приятель. Кстати, есть полтермоса кофе, остался от обеда… Будете?
Гарденер с благодарностью согласился. Кофе был горячий, крепкий и щедро подслащенный. Он также не отказался от сигареты, предложенной водителем; и, хотя дым зверски щипал горло, Гард глубоко затягивался, не скрывая удовольствия. Принятые меры позволили ему слегка воспрянуть духом.
В четверть седьмого Мосс высадил Гарда прямо перед Хэвеном. Дождь прошел, и, мало-помалу, небо на западе прояснилось.
— Что ж, Бог сподобил нас увидеть еще один закат, — сказал Фриман Мосс. Я бы с удовольствием предложил вам что-нибудь обуть — обычно я вожу старую пару на заднем сиденье, но сегодня так лило, что я одел только резиновые сапоги.
— Спасибо, со мной все в порядке. Меньше чем в миле отсюда живет мой друг, — на самом деле до дома Бобби было еще три мили, но он сказал так, потому что Мосс и так сделал для него все, что мог. Гард обессилел, его лихорадило, одежда оставалась мокрой, даже после сорокапятиминутного пребывания в теплой, сухой машине… однако, на сегодня с него хватит милосердных самаритян. А то, в своем теперешнем состоянии, он запросто свихнется.
— О'кей. Желаю удачи.
— Спасибо.
Он выбрался из машины и, покачиваясь, побрел.
Вот уже скрылся за горизонтом мистер Мосс в его доисторическом экипаже, а Гард все еще стоял на обочине, с промокшей сумкой в одной руке, босыми ногами, белыми, как храмовые лотосы Индии, в насквозь мокрой рубашке и брюках, уляпанных грязью; стоял и смотрел на указатель, сообщавший, где находится искомый дом. Роберт Фрост говаривал: «Дом — это место, где нас принимают, когда приходим мы». К счастью, он не упускает из виду, что дома-то у него нет. Самое худшее, «что можно сделать, это вообразить, что дом твоего друга — твой дом, особенно если этот друг — женщина, с которой, случалось, ты делил ложе.
Дома нет, нет и все тут: но, главное, он в Хэвене.
Он двинулся к дому Бобби.
4
Пятнадцать минут спустя, когда небо на западе окончательно прояснилось и заходящее солнце окрасило размокшую землю розоватыми лучами, случилось нечто потрясающее: пронесся целый вихрь музыки, громкой и отчетливой в голове Гарда.
Он стоял, созерцая мокрые леса и пашни, которым лучи заходящего солнца придавали нечто торжественное, наводя на мысль о закатах в библейском эпосе де Милля. Здесь, где начиналось девятое шоссе, открывался величественный и строгий в своей красоте вид на запад, напоминавший, в лучах вечернего солнца, пасторальные пейзажи Старой Англии… Все окружающее, омытое обильным дождем, блестело, переливалось яркими цветами, казалось наполненным особой значимостью и вселенским смыслом всего сущего, так незабываемо переданным на полотнах да Винчи. Гард с радостью подумал о том, что не совершил самоубийства — не потому, что это было бы опрометчивым шагом; и не из-за каких-то творческих планов, а просто потому, что в противном случае он упустил бы момент красоты и совершенства. Стоя босиком, обессиленный, больной, дрожащий от озноба, он по-детски непосредственно восторгался.
С последними лучами заката на землю словно спустились тишина и покой. Никаких признаков техники или промышленности. Кое-где виднеется жилье: большие красные амбары около белых фермерских домиков, вспаханные поля, может быть, одна-две машины; и все. Свет. Это свет так действует на него. Необыкновенно умиротворяющий, старый, как мир, и насыщенный солнечный свет лился почти горизонтально через застывшие без движения облака, словно говоря о том, что этот длинный, утомительный и полный переживаний день подходит к концу. Этот древний свет, казалось, отрицал само Время, и Гарденер ожидал, что услышит звуки рога, объявляющие: «Все созваны». Затем лай собак, лошадиное ржание, и в этот момент музыка, современная дребезжащая музыка, волной пронеслась в его голове, сметая все мысли. Его руки сжали виски, стараясь отогнать это наваждение. Какофония длилась около пяти секунд, ну, может быть, секунд десять, и то, что он услышал потом, было вполне узнаваемо: доктор Хук напевал «Детка выводит мотив».
Напев негромкий, но достаточно ясный — как если бы он слушал маленький транзистор вроде тех, которые обычно брали на пляж, до того как панк-рок группы типа «Вокмен» и «Гетто-Бластеры» заполонили весь мир. Мотив приходил не извне, а так, словно он раздавался в голове Гарда… примерно там, где врачи заделали дыру в черепе металлической пластинкой.
Звуки доносились с почти нереальной отчетливостью. Это случалось и раньше. Однажды, в его голове заиграла музыка после того, как его дернуло током — а не был ли он тогда пьян? Дорогой мой, разве собаки писают в пожарный шланг?
Он сделал вывод, что подобные музыкальные феномены не были галлюцинациями в прямом смысле слова — люди ведь принимают радиоволны посредством зубных пломб, металлических оправ своих очков… В 1957 году одно семейство из Шарлотты, Южная Каролина, принимало трансляции классической музыки, передаваемой радиостанцией во Флориде. Это продолжалось неделю-полторы. Сначала звуки исходили от стеклянного кувшина в ванной комнате. Затем все стеклянные емкости в доме зазвучали на разные лады. До того, как все это закончилось, их дом наполнился симфониями, звучащими из стеклянной посуды. Так они без перерыва слушали Баха или Бетховена; музыка прерывалась только сообщениями точного времени. В конце концов десятки скрипок взяли долгую высокую ноту, и вся стеклянная посуда в доме потрескалась; на этом феномен прекратился.
Так что, Гарденер знал, что он не единственный, следовательно, он не сумасшедший — однако, все это несколько давит на нервы, правда, музыка не звучит так оглушительно, как в тот раз.
Песенка доктора Хука прекратилась так же быстро, как и началась. Гарденер терпеливо ждал, не возобновиться ли она. Нет. Вместо этого еще громче и настойчивее, чем раньше, раздавалось снова и снова: «Бобби в беде!»
Он отвел глаза от заманчивого ландшафта и зашагал по девятой дороге. Хотя он выбился из сил и его лихорадило, он шагал очень быстро — потом перешел на бег.
5
Когда Гард добрался до Бобби, было уже полвосьмого. Гард, задыхаясь, свернул с дороги; его раскрасневшееся лицо носило все признаки лихорадки. Дверь была слегка приоткрыта: и Бобби, и почтальон Полсон специально оставляли ее полуоткрытой, чтобы не открывать и закрывать дверь за Питером. В нескольких шагах припаркован голубой пикап Бобби. Откидной верх был поднят, чтобы дождь не залил сиденья. А вот и сам дом; свет горит в восточном окошке, у которого Бобби обычно сидит в качалке с книжкой.