Страница 4 из 8
Вздохнув, перевожу разговор на нейтральную тему:– Говорят, вместо сэконд-хэнда на углу гастроном будет. Круглосуточный.
Палыч
День знаний. Над букетами цветут лица первоклашек. На лицах молодых родителей – следы школьного невроза. Зоя Ивановна и Наталья Васильевна, откликающиеся на прозвище «учительница первая моя», придирчиво осматривают новоприбывших, стремясь намертво запечатлеть в памяти всех вместе и каждого в отдельности.
Поодаль наша любимая завуч, Анжелика Витальевна, фанатка флористики. Как водится, вся в цветах.
Отдохнувшие от детей учителя не похожи на учителей. Отдохнувшие от учителей дети не похожи на детей.
Трели мобильных заглушают мелодию «Школьного вальса».
Школа сияет свежевымытыми окнами и зияет давними выщерблинами на ступеньках. На старательно побеленной депрессивно-желтой стене истекают черным буквы: «Колька – лох…». Директор вяло переругивается с завхозом. Значит, злоумышленника так и не нашли.
Ровно в девять открывается торжественная линейка. Директор краток и убедителен. Анжелика Витальевна артистична и сентиментальна. Девочка с колокольчиком архаична, как любое олицетворение традиции. Первоклашки щебечут стихи – обещания хорошо учиться и любить школу. Старшеклассники ржут. «В добрый путь!» – возглашает Анжелика Витальевна и изящно взмахивает рукой. По ее условному знаку физрук и военрук выпускают две пары белых голубей. Не успеваю досчитать до трех, как осчастливленные птицы исчезают из виду. Все с завистью смотрят в небо.«В добрый путь!» – сказал Иван Сусанин.
Любка
– Сколько, говоришь, первых классов?
– Два, – вздыхает папенька. – В сумме – тридцать два человека. Помнишь, когда ты училась, у вас в одном классе было столько же, а классов – четыре.
– Песец, – констатирую я.
– Кто? – изумляется папенька так искренне, что пивную бутылку ставит мимо стола и она, дзинькнув, весело грохочет по полу.
– Он и есть, – я философически разглядываю золотисто-коричневую лужицу, изящно окаймленную белой пеной… Было бы эстетично, если бы не воняло канализацией. – Пап, ты же, вроде как, в школе работаешь…
– Угу, – скорбно подтверждает папаша, тоже глядя на лужу, но не торопясь что-либо предпринимать, чтобы спасти остатки драгоценной жидкости. Он становится фаталистом, честное слово! – Кажется, в школе. Кажется, работаю.
– И до сих пор остаешься в неведении насчет песца? Песец, папенька, это такой пушистый зверек ненормативной породы, водится где угодно, прибегает, когда не зовут, гадит где ни попадя…
Звонок в дверь. На пороге – Иваныч и Михалыч…
Ну так что я там про «не зовут»?
– Здрассьте, – подчеркнуто вежливо говорю я.
И добавляю:
– А пива больше нет, папаша только что последним кухонный половичок угостил.
– А разве сегодня не праздник? – незамедлительно уточняет Михалыч.
Логики как будто бы и нет, но мысль понятна.Подозреваю, что Настьке сегодня предстоит прослушать внеочередной сеанс моего нытья… Всерьез подумываю: а не прихватить ли с собой бутылочку красного… ну или хотя бы конфет с ликером. В качестве платы дорогой подруге за моральный ущерб.
Палыч
В России отсутствие гражданской войны отнюдь не означает наличия гражданского мира. Вспоминаю об этом всякий раз, когда приветливо расплевываюсь с соседом сверху. Ага, вот так вот сверху вниз и расплевываюсь.
Руслан Афанасьевич, или, как написали бы в романе, инженер П., человек положительный, потому что, когда в час заката перестройки на его глазах разворовывали родной завод, он положил на все – и принялся жить в свое удовольствие. Правда, удовольствие было недолгим.
«Ну и зачем мне свобода, если холодильник пустой?» – пожалуй, этим его афоризмом можно определить суть попранных чаяний непуганой интеллигенции оттепельного образца.
Между тем образ жертвы так сроднился с натурой Руслана Афанасьевича, что он, отринув малопонятное электорату слово «диссидент», стал называть себя правозащитником. И даже баллотировался не то в городскую думу, не то куда повыше. Запамятовал я уже, за давностью. А вот листовки его хорошо помню, ядовито-голубенькие… ну, и текст выдержан в том же тоне. Господин П. пролетел, как НЛО, только его и видели. Но правозащитником называет себя по-прежнему и, похоже, уже верит. Глядя на меня кроткими светло-голубыми глазами почти-что-праведника, просит:
– Пал Палыч, давайте подискутируем. Вы же историк, начитанный человек. Вот скажите, если женщина была осуждена на год, ее правомерно считать жертвой политических репрессий?
– А когда? – в который раз по-лоховски покупаюсь я.
– Точно не скажу, но, кажется, не позднее тридцать восьмого…
В процессе дальнейшего переливания из пустого в порожнее выясняется, что тетка попросту спекулировала каким-то тряпьем сомнительного происхождения. Такой вот анахронизм с обратным знаком (ей бы в девяностые!)
– Ну, если, хотя бы, гипсовыми бюстами вождей, тогда хоть каким-то боком политическая, а так – прошу прощения.
– Но, видите ли, льготы…
Вот и суть вопроса всплыла. Нетяжелая, надо сказать, суть.Сегодня услышал, как обращаются к Руслану Афанасьевичу дворовые пацаны, к которым он столь же неумело набивается в закадычные кореша. Я слишком давно работаю в школе, чтобы предположить, что ребятки читали «внепрограммного» Бунина, сиречь умысла никакого, но получилось все равно метко… «Дядя Руся». Сползая под лавочку от хохота, я припомнил основательно подзабытое: устами младенца…
Палыч
Слушаю в троллейбусе диалог двух дамочек.
– Твоя-то выпустилась наконец, диплом получила?
– Ишь чего ты вспомнила! Еще два года назад!
– И что, на работе повышение дали?
– Нет, так и осталась, как была…
– Ой, ну не пойму, а для чего ж тогда учиться! Только мозги сушить!
М-да… «Чего мозги сушить?» – подумал прачеловек – и остался обезьяной.
Спрашиваю на днях у своей ученицы Насти Фроловой, почти что отличницы:
– Какую книгу сейчас читаешь?
Настя молча смотрит на меня. У меня возникает ощущение, что смотрит как на дурака.
– Ну, мы «Войну и мир» проходим…
– Прохо́дите – и проходите, хоть даже мимо. Просто так, ну, для настроения, что ли, что-нибудь читаешь?
Звонок на урок – спасение и для меня, и для нее.Спрашивается, и чего меня все тянет поэкспериментировать? Курица не птица, препод не ученый. Ученые – сперва на грызунах…
Любка
Вечером на папеньку снизошло. Точнее, муза слетела… кто там из них риторов курировал? И ладно бы это с папенькой по нетрезвому делу приключилось, так ведь нет! И слушательница нашлась – соседка Ксюха, тинейджер осьмнадцати лет от роду (на вид – от двенадцати до сорока, в зависимости от макияжа), будущий менеджер социально-культурной деятельности. Зашла Ксюха рефератиком на халяву разжиться, а попала на лекцию с элементами мозгопромывательства.
– Все вот вы такие образованные, должности у вас кучеряво называются – «менеджер», «маркетолог», «мерчендайзер»… тьфу ты, пакость! А ведь не знаете, что существительное «клиент» произошло от глагола «клеить». Ясное дело – не марки на конверт…
– Что, правда, что ли? – захлопала огромными наивными глазищами Ксюха.
– В библиотеку сходи – узнаешь. Ну, или хотя бы в Интернет слазай.
Все-таки педагогика – папашино призвание! Хм, Ксюха в библиотеке – примерно то же самое, что я – в ночном клубе.
– А заодно поинтересуйся, кто такой менеджер социально-культурной деятельности.
– Кто? – бедная Ксюха, куда ж ей сразу столько информации.
– Завклубом в пальто!Муза в обличье толстой мухи вспорхнула и зависла на потолке. Ксюха тоже зависла, правда, в переносном смысле.
– Ксюх, какая там у тебя тема? – решаю проявить немотивированное милосердие я и, пошарив взглядом по книжным полкам, со вздохом лезу в глобальную сеть. Муза-муха трепещет.
Палыч
Мир состоит из мужчин и женщин. Казалось бы, неопровержимая истина. Казалось бы, та самая сакральная черепаха, на которой стоят слоны, подпирающие фундамент мироздания. Казалось бы, но…