Страница 94 из 106
— Вы помните этот корабль на якоре против Садов? Помните раздавшийся залп, сопровождавший спуск флага над кормой. Гондола проскользнула мимо, почти касаясь борта крейсера.
На секунду она умолкла. Бледное лицо отразило тяжелую душевную борьбу.
— Тогда среди сумерек вы произнесли имя Донателлы. — Она сделала новое усилие, похожее на усилие утопающего, в последний раз показывающегося над волнами моря. — И с тех пор она стала вашей.
Она коченела с ног до головы, будто после укола шприца с ядом, и широко раскрытыми, неподвижными глазами смотрела на блестящую поверхность моря.
— Она должна принадлежать вам, — продолжала она мрачным, не допускающим возражения голосом, силой убеждения пытаясь рассеять ужасные ощущения, встающие со дна ее души, охваченной огнем.
С болью в сердце Стелио молчал, чувствуя свое бессилие успокоить ее и боясь пустыми словами нарушить грозные проявления трагической души, он остановился и положил руку на плечо своей спутницы, желая остановить ее.
— Не правда ли? — спросила она его нежно и, по-видимому, спокойно, как будто напряженные нервы ослабли, а страсть смирилась, побежденная силой воли. — Говорите. Я не боюсь страданий… Сядем здесь. Я немного устала.
Они сели на низкой стене против залива. Ясно было зеркало полуденной лагуны, облака и берег отражались в ней еще более чудные, чем в действительности, как бы преображенные божественной силой искусства. Соседние и отдаленные предметы, красный дворец Да-Мила на берегу канала и крепость Tessara, обсаженная деревьями, сближались отражениями. Со всех сторон лилось бесконечное спокойствие, притаившееся на дне черных барок с распущенными парусами и с сетями, развешанными по реям. Все вокруг было безучастно к словам и горю людей, все призывало к тишине и обещало смертным грядущий мир.
— Что я вам скажу? — ответил Стелио глухим голосом, как бы говоря с самим собою, бессильный побороть страдание, причиняемое любимой женщиной и сознавая роковую ненасытность своих желаний. — Может быть, фантазия ваша имеет основание, может быть, она не что иное, как бред. Несомненно для меня сейчас только одно, что я люблю вас и вижу в вас все совершенства. Несомненно для меня также и то, что передо мной призвание, которое я обязан выполнить, и жизнь, которую я должен прожить, верный своей природе. Вы помните, этим осенним вечером я долго говорил вам о себе, о своем гении-руководителе. Вы знаете, что я не могу отречься ни от чего…
Он весь дрожал, как будто ему приходилось размахивать острым орудием и он неизбежно должен был ранить им эту женщину.
— Ни от чего на свете и ни в коем случае от вашей любви — непрерывного источника моей силы и вдохновения. — Не обещали ли вы мне большее, чем любовь? Не способны ли вы для меня на большее, чем способна любовь? Не останетесь ли вы для меня навеки музой откровения жизни и творчества?
Она слушала молча, не мигая, похожая на больную, лишившуюся возможности произвольно двигаться и неподвижно, как статуя, созерцающую ужасное зрелище.
— Правда, — продолжал он после минутного колебания, овладев охватившим его чувством сострадания, сознавая, что от его откровенного признания зависит судьба его свободной любви, которая должна обогащать его душу, а не истощать ее. — Правда, в тот вечер, увидя вас на лестнице, в сопровождении той, что пела, я подумал, что вами руководит какая-то тайная мысль…
Холодная дрожь пробежала по всему ее телу, сухие глаза горели. Пальцы судорожно сжимали кубок, и небо и море отражались в его стекле, трепетавшем в ее руке.
— Мне показалось, что вы сами избрали ее… Вы были похожи на вестницу… Это смутило меня.
Среди своих невыносимых страданий она почувствовала, как была бы теперь сладка ложь. Ей хотелось, чтобы он или молчал, или лгал. Она измеряла взглядом расстояние, отделявшее ее от воды, где все исчезает, все засыпает.
— По отношению ко мне в ней было что-то враждебное… Она так и осталась непонятной, непроницаемой для меня… Помните, как она исчезла? Ее образ померк, ее пение продолжает манить меня. Вы сами подвели ее ко мне сами же не раз вызывали ее в моей памяти. Для вас мелькает ее тень, даже там, где ее нет.
Смерть заглянула ей в лицо. Никакая рана не причинила бы ей такой боли, ничто не могло сравниться с этой мукой. Она говорила себе: „Я сама, сама!“ И снова слышала свой отчаянный вопль: „Иди, она ждет тебя!“ С каждой секундой колени ее слабели, обессиленное тело готово было уступить жестокой воле, толкавшей ее к воде. Но какой-то голос говорил, что здесь не место, не время. На поверхности лагуны вырисовывались черные песчаные отмели, обнаженные отливом. Вдруг внутренняя буря, по-видимому, улеглась. Ей показалось, что она умерла, блеск стекла, дрожавшего в ее руке, удивлял ее, она перестала ощущать свое тело. Все, казалось, совершается лишь в воображении. Ее зовут Пердита, мертвое Время Года лежит на дне лагуны. Слова продолжали звучать.
— Могу ли я ее полюбить?
Еще одно мгновение, и наступит полный мрак Как пламя свечи склоняется под дуновением ветра и, кажется, вот-вот оно оторвется от фитиля и все же держится на тоненькой голубой ниточке — бледной искорке, способной снова разгореться, так сознание несчастной, казалось, готово померкнуть. Вихрь безумия кружился над нею. Ужас исказил черты ее лица, покрывшегося смертельной бледностью.
Он не смотрел на нее, глаза его были устремлены на камни.
— Если я снова с ней встречусь, может быть, мне захочется сыграть роль в ее жизни.
В его памяти воскресла стройная фигура юной девушки, возвышавшаяся над лесом инструментов, среди чередующихся в движениях смычков, пытавшихся извлечь из ее существа звуки живущей в нем мелодии.
— Очень может быть…
Перед ним снова было это сосредоточенное лицо, полное огня вдохновения, погруженное в свою тайную душу, эти сдвинутые брови, придававшие ему оттенок суровости.
— Но не все ли равно? Какая сила, какие превратности судьбы могут разрушить нашу веру друг в друга. Неужели же мы можем уподобиться большинству любовников, проводящих целые дни в ссорах, слезах и проклятиях?
Она стиснула зубы. Дикий инстинкт самозащиты обуревал ее, являлось желание унизить, если не восторжествовать. Помраченное сознание находилось во власти злой воли.
„Так нет же, она не будет твоей!“ Грубость тирана была чудовищна. Под его непрерывными, размеренными ударами, ей казалось, она исходит кровью, как тот человек, что лежал на пыльной дороге около шахт. Ужасная сцена воскресла в ее памяти: человек, сраженный ударом дубины, силился подняться и броситься на своего противника, а удары снова и снова с глухим стуком сыпались на его голову, наносимые сильной, бесчувственной рукой, эти тщетные усилия приподняться, эта упорная борьба за свою жизнь, это лицо, превращенное в сгусток крови, — вся эта сцена возникла теперь перед ее глазами.
Среди обрывков мыслей ужасные образы этого воспоминания сливались с действительностью переживаемых мучений. Она вскочила с места, сама испуганная овладевавшим ею бешенством. Стекло треснуло в ее судорожно сжатой руке и поранило ее своими осколками.
Он вздрогнул, молчание женщины обманывало его до сих пор, он взглянул на нее и понял наконец все. Как в тот вечер, в комнате, где топился камин и трещали уголья, перед ним предстал образ безумия в чертах этого искаженного лица. И, несмотря на ужас, нетерпение шевелилось в его душе.
— А! — сказала она, сдерживаясь, но с горечью, искривившей ее губы. — Как я однако терпелива! На будущее время постарайтесь, чтобы пытка не продолжалась так долго: у меня слишком мало сил, мой друг! — Заметив, что кровь струится с ее пальцев, она обернула руку платком — на платке выступили красные пятна. Она взглянула на осколки, валявшиеся на песке.
— Кубок разбит! Вы им слишком восхищались! Не поставим ли мы ему здесь мавзолей?
Насмешка и горечь звучали в ее словах. Он молчал, убитый, рассерженный, видя в разбитом кубке как бы эмблему хрупкости человеческих стремлений к красоте.