Страница 45 из 57
Хлопает дверь: Алиса убежала на работу, дочь — в школу. На щеках Дмитрия пасется электробритва. Голова слегка откинута, точно рядом прыгает пес, пытаясь лизнуть его в лицо. Стакан кофе, прямоугольник бутерброда — с завтраком покончено.
Сулин поднимает воротник пальто и ныряет в декабрьское утро. С капустным хрустом сжимается под ногами снег. Красный от бессонницы глаз Луны следит за людскими ручейками, стекающими к автобусной остановке. Когорты штурмуют транспорт. Много здоровых мужчин, не желающих оставаться. Сулин оттеснен. Последний счастливчик замирает в дверях, повиснув на чужом воротнике. Обозленная женщина в бессилии тыкает кулачком его узкую спину. Автобус трогается.
До начала рабочего дня остается пять минут. Отступать некуда. Распухший «Лаз» выползает из-за угла.
Дмитрий бросается на приступ. Прямо перед ним с визгом распахиваются дверцы, и он ныряет в теплое чрево автобуса.
«Прощайте, женщины с детьми, морщинистые пенсионеры, прощайте, девушки-пионервожатые и вы, будущие матери. Мне жаль вас, но я спешу».
Так думает Сулин.
Судьба свела его с человеком в очках. Они запрессованы животами друг к другу. Между их носами не более трех миллиметров. Отвернуться невозможно. Дмитрий грустно смотрит на очкарика, очкарик, не мигая, строго изучает Дмитрия.
«Безжизненное лицо, — думает Сулин, — скорей всего, чиновник-бюрократ…»
«Неприятный тип, — размышляет очкарик, — потасканное лицо. Наверное, бабник и прохвост…»
Здоровяк, стоящий позади Дмитрия, вдруг хочет выйти и налегает на Сулина. Губы Дмитрия неумолимо приближаются к бюрократу. Кажется, что поцелуй неизбежен. Очкарик дергается и обреченно затихает, точно невеста, выходящая замуж не по любви. К счастью, здоровяк рванулся к другой двери, и Сулин отпрянул от «невесты».
На работу Дмитрий приходит с опозданием. Нужно расписаться в тетради, хранящейся в кабинете шефа.
— Здравствуйте, Павел Тимофеевич, — говорит Сулин, неслышно входя к шефу.
— Здравствуй, — отвечает Камодов, не отрывая взгляда от бумаг.
Он делает вид, что его совершенно не интересует опоздание Сулина. Но Дмитрий знает, что шеф с точностью до минуты засек нарушение и теперь периферийным зрением следит за тетрадью. Дмитрий ставит в графе «Прибытие» — 9-20, в графе «Причины опоздания» пишет: «Транспортная проблема», расписывается и хочет уйти. Но Камодов останавливает его и вручает листок с длинными формулами.
— Просчитай для трех режимов, — сухо говорит шеф. — Это надо сделать сегодня.
Сулин понимающе кивает и быстро выходит из кабинета, словно спешит приступить к заданию.
В его комнате тихо. Коллеги борются с остатками сна. Стол Дмитрия стоит у окна. Сулин сидит спиной к остальным. Несколько лет назад, когда отдел переводили в эту комнату на первом этаже, никто не захотел сидеть у окна: зимой — прохладно, летом — жарко, и круглый год — взгляд в спину. Кинули жребий, место выпало Сулину. Вначале он расстроился, но потом понял, что это был выигрыш.
Окно, выходящее на тротуар, связывает его с внешним миром. По тротуару шагают люди. Дмитрий видит лишь их головы. Головы появляются внезапно, точно персонажи в кукольном театре, встречаются, открывают рты, что-то беззвучно произносят, покачиваются и расходятся.
Подоконник уставлен кактусами, похожими на небритых идолов. Они почти укрывают Сулина от уличных взглядов, но прохожий, с любопытством глядящий в окно, вдруг замечает немигающие глаза, притаившиеся за кактусами, вздрагивает и убыстряет шаг.
Сулин не любит свою работу. Он это понял давно. Можно было бы подыскать другое место, но всякие переходы несут новые хлопоты, волнения. Да и где гарантия, что новая работа понравится… Для собственного успокоения Дмитрий придумал теорию: всякая служба скучна и неинтересна. А в таком случае должно быть все равно, чем заниматься. Главное, считал Сулин, уметь находить положительные моменты. В своей работе он насчитывал несколько достоинств. Во-первых, можно думать о чем угодно и сколько угодно, не нарушая при этом трудовую дисциплину. Во-вторых, если не рыпаться и жить тихо, ни у кого нет к тебе претензий. И, наконец, в-третьих, не надо изобретать ничего нового, есть готовые формулы, которые достаточно иметь под рукой.
Сулин достает из стола справочники, бумагу, но не спешит приступать к заданию. Утреннюю лень нельзя изгонять слишком резко. Организм должен набирать обороты постепенно. Дмитрий по привычке изучает газету, которой накрыт его стол. Он знает почти наизусть эту пожелтевшую страницу, но всякий раз его взгляд останавливается в правом нижнем углу, где коллектив «Трансстроя» с прискорбием извещает о трагической гибели заведующего складом Бобцова Анатолия Максимовича. Странное дело: больше всего в этом некрологе Сулина волнует слово «трагической», полное тревожной неизвестности. В представлении Дмитрия все завскладами — люди осторожные и осмотрительные. Что же могло случиться с Анатолием Максимовичем Бобцовым? Каждый раз Дмитрий подолгу ломает голову над этим вопросом, словно правильный ответ позволит ему избежать нелепой случайности.
Сулин берет в руки листок, полученный от шефа, и смотрит на формулы. Он смотрит на формулы и слушает, как позади ерзает Рожнев, нескладный инженер, чем-то напоминающий каменных «длинноухих» с острова Пасхи. Рожнев помешан на «Спортлото». Он живет ожиданием тиражей, как ипподромный игрок — ожиданием скачек. Два года Рожнев строит диаграммы выигрышных номеров, пытаясь найти закономерность. Лишь однажды он угадал три номера, но вера его в успех непоколебима. Когда газеты сообщают о счастливчиках, угадавших шесть номеров, у него портится настроение. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль истекает срок приема карточек, и Рожнев будет целый день вздыхать и сомневаться, глядя на аккуратные клеточки…
Итак, в руках у Дмитрия задание шефа. Можно приступать. Но, боже, как не хочется шевелиться… В этот момент лаборантка Эмма подходит к окну и, повернувшись спиной к Сулину, начинает поливать кактусы из чайника. Взгляд Сулина медленно движется от ее шеи вниз, к молодым веселым ягодицам. Приходит странная мысль: если взять в руки логарифмическую линейку, до них легко дотронуться. Эмма вскрикнет, заплачет и выбежит. Затем — возмущение коллег, общественное судилище… Он начинает испытывать угрызения совести. Самое время поработать. Но тут входит завхоз, крупная дама в норковой шапке.
— Мальчики, — говорит она, — поднимем сейф на второй этаж?
«Мальчики» безмолвствуют. Начинаются самоотводы. У Рожнева есть справка, освобождающая от физического труда. Деев и Гаранин — слишком ценные работники, чтобы отрываться от дела. Косов ссылается на трудовое законодательство, согласно которому таскать сейф он не обязан.
— Некрасиво получается! — с угрозой произносит завхоз и в упор смотрит на Сулина. Дмитрий не выдерживает, поднимается и бредет за ней в подвал. Сейф грязный и тяжелый. Семеро рекрутов кряхтят, вскрикивают: «Раз-два, взяли!» и медленно штурмуют ступеньки.
Вернувшись в свое кресло, Сулин долго не может отдышаться. Считать совершенно не хочется. «Осточертело, — с тоской думает он, глядя на скучные формулы. — Очутиться бы сейчас в теплых краях, сидеть бы на солнышке, пить прохладный коктейль…»
Он вспоминает знакомого врача, который уехал на три года работать в Сомали, и жалеет, что не пошел учиться в мединститут.
В одиннадцать часов начинается запись желающих посмотреть фильм «Адские певицы». Фильм Сулина не интересует, но он с удовольствием участвует в обсуждении кинопроблемы «Будет секс или не будет?», затем бежит звонить жене, не желает ли она сходить в кино. Через полчаса ему удается дозвониться до супруги и узнать, что она уже заказала билеты на «Адских певиц».
Прошло полдня. За полдня он успел лишь нарисовать на листе кораблик.
«Как глупо уходит время, — с грустью отмечает Дмитрий. — Кому-то не хватает минуты, чтобы закончить шедевр, а тут часы льются, как вода из крана. — Он смотрит в окно, вздыхает. — В принципе, конечно, вся наша жизнь — всего лишь миг. И все мы, и великие и серенькие, с шедеврами и без, в масштабе Вселенной даже не существуем. Словно и не было… Так только… Мгновение…» Сулину приятно размышлять, но наступает время обеда, пора двигаться в столовую.