Страница 93 из 108
— Разыщи мне ложку, и я не постою за хорошим вознаграждением, — сказала ей донна Кристина.
— Что ж, пожалуй. Для этого мне довольно двадцати четырех часов, — ответила Чиниджия. И, спустя двадцать четыре часа, она принесла ответ: — Ложка должна быть в помойной яме, во дворе близ колодца.
Донна Кристина и Мария спустились во двор, начали искать и, к величайшему удивлению, нашли ложку.
Новость с быстротой молнии облетела Пескару.
Тогда торжествующая Кандия Марканда принялась бегать по улицам. Она словно выросла, голову держала прямо и улыбалась, смотря всем в глаза, как будто говоря: «Видите? Видите?»
Лавочники, завидя ее, бормотали какие-то слова, прерывая их многозначительными усмешками. Филиппо Ла-Сельви, который пил водку в кофейне Анджеладеа, подозвал Кандию.
— Рюмочку для Кандии, вот сюда!
Женщина, которая не прочь была выпить, жадно облизнула губы.
— Ты этого заслужила, что и говорить, — прибавил Филиппо Ла-Сельви.
Перед кофейней собралась кучка зевак. У всех был насмешливый вид. Пока женщина пила, Филиппо Ла-Сельви обратился к маленькой аудитории со следующими словами:
— А ведь ловко подстроила, правда? Старая лиса… — И фамильярно хлопнул по костлявому плечу прачку.
Все рассмеялись.
Какой-то шутник, маленький горбун, глупый заика, сцепив указательные пальцы обеих рук, проговорил:
— Ка-ка-ка-Кандия… Чи-чи-Чиниджия.
И начал жестикулировать и что-то бормотать с плутовским видом, очевидно желая намекнуть на то, что Кандия и Чиниджия — кумы. Услышав это, все покатились со смеху.
Кандия на миг застыла с рюмкой в руке. Но вдруг она поняла… Они не верили в ее невиновность! Они обвиняли ее в том, что она, желая избавиться от ответственности, сама запрятала серебряную ложку, столкнувшись с этой ведьмой.
Тогда охватил ее приступ слепого гнева. У нее не нашлось даже слов. Она накинулась на самого беспомощного, на маленького горбуна, и начала его бить кулаками и царапать. Зеваки, большие охотники до зрелищ, обступили их тесным кольцом, словно перед боем животных, и начали словами и жестами поддразнивать дерущихся.
Заика, испуганный этим неожиданным нападением, стал семенить ногами, как обезьянка, его крепко держали сильные руки прачки, и он вертелся с возрастающей быстротой, как камень в праще, пока всей тяжестью не свалился ничком.
Некоторые подбежали, чтобы поднять его. Кандия ушла домой, провожаемая свистками, там она заперлась и бросилась на постель, рыдая и кусая себе пальцы от невыносимых страданий. Новое обвинение терзало ее больше первого, тем более что она чувствовала себя способной прибегнуть к этому средству.
«Как обелить себя? Как восстановить истину?» Она приходила в отчаяние, видя, что у нее нет никакой физической возможности оправдать себя и помешать распространению столь правдоподобного слуха. Доступ ко двору был очень легок: на первой площадке большой лестницы находилась никогда не закрывавшаяся дверь, через которую свободно входило и выходило много людей для уборки мусора и для иных надобностей. Значит, она не могла заткнуть рты обвинителям возражением: «Каким образом я могла войти туда?» Удобных способов выполнить до конца задуманное было много, на этом удобстве и строилось общественное мнение.
И вот Кандия стала подыскивать аргументы, могущие убедить недоверчивых людей; ее хитрый мозг работал вовсю, она отправилась в несколько домов, чтобы объяснить, каким образом очутилась ложка в помойной яме двора, свой рассказ она оснащала всяческими хитросплетениями, она фантазировала с необыкновенным остроумием. После этого она пошла кружить по лавкам, по домам, пытаясь всяческими способами победить недоверие земляков; те выслушивали ее остроумные соображения и улыбались.
— Н-н-да! Н-н-да! — в конце концов говорили они, но таким тоном, что Кандия чувствовала себя уничтоженной.
Так, значит, все ее старания были напрасны: никто не верил! Никто не верил! Но с удивительным упорством она все-таки возвращалась к тому же приему. Целые ночи напролет она не смыкала глаз, подыскивая новые доказательства, строила новые планы, преодолевала новые препятствия. И мало-помалу от непрерывного напряжения рассудок ее стал слабеть, в ее мозгу засела лишь одна мысль об этой ложке, и Кандия перестала сознавать, что кругом нее делается. С течением времени людская жестокость довела бедную женщину до настоящего сумасшествия.
Пренебрегая своими обязанностями, Кандия впала почти в нищету. Она стала скверно стирать белье, теряла его, рвала. Когда она спускалась к реке под железный мост, где сходились другие прачки, то часто выпускала из рук белье, которое уносилось течением. Она не переставала говорить, твердила без устали одно и то же. Чтобы не слушать ее, молодые прачки начинали петь, сочиняя в ее адрес насмешливые импровизации. Она кричала и махала руками, как безумная.
Никто больше не давал ей работы. Некоторые из ее старых клиенток иногда посылали ей что-нибудь поесть. Мало-помалу она приучилась просить милостыню. Жалкая, она бродила по улицам вся в лохмотьях, растрепанная. Уличные мальчишки кричали ей вслед:
— Ну-ка, расскажи историю с ложкой, — мы не знаем ее, тетка Кандия.
Она останавливала незнакомых прохожих, чтобы рассказать эту историю и доказать свою невиновность. Бессердечные парни зазывали ее и за грош заставляли ее рассказывать историю три-четыре раза; они нарочно опровергали ее доказательства или же выслушивали все до конца, чтобы сразить ее одним словом. Она качала головой, шла дальше, присоединялась к другим нищенкам и говорила с ними все время, без устали, ни на минуту не умолкая. Особенно любила она говорить с глухой и хромой на одну ногу женщиной, кожа которой была изъедена проказой.
Зимой 1874 года ее свалила злокачественная лихорадка. За ней ухаживала прокаженная. Донна Кристина Ламоника прислала ей лекарства и ящичек углей.
Больная, лежа в постели, бредила о ложке, она поднималась на колени, пыталась размахивать руками, чтобы придать большую убедительность защитительной речи. Прокаженная брала ее за руки и кротко укладывала в постель.
Во время агонии, когда уже расширенные глаза подернулись тусклой пеленой, она все еще бормотала:
— Это — не я, сударыня… видите… ведь… ложка…
Волшебное средство
Когда Пеппе де Сиери, по прозвищу Браветта, семь раз подряд чихал так громко, что вся городская площадь оглашалась звонким эхо, все жители Пескары садились за стол и начинали обедать. Сейчас же после этого колокол ударял двенадцать раз, и во всех домах начинали шутить по этому поводу.
В течение многих лет Браветта ежедневно подавал обывателям Пескары этот забавный полуденный сигнал; слава о его удивительных чиханиях распространилась по всем окрестностям и даже за пределы Пескары, и до сего дня память о них живет в народе и, обратившись в поговорку, будет жить еще долгие времена.
Пеппе Браветта был коренастый, несколько дородный плебей, с глупым благодушным лицом, с глазами, как у теленка-сосунка, руки и ноги его были необычайной толщины. У него был длинный мясистый и чрезвычайно подвижный нос и крепкие скулы, почему когда он смеялся или чихал, то очень напоминал тюленя с длинным хоботом из породы тех ластоногих, которые, как рассказывают моряки, дрожат всем своим жирным туловищем, точно желе. Подобно этой породе тюленей, он был очень ленив, движения его были медленны, ухватки смехотворные, вдобавок он любил много спать. Он не мог выйти из тени на солнце или из освещенного солнцем пространства в тень без того, чтобы из его рта и ноздрей не вырывалась струя воздуха. Чихание, особенно в спокойные часы, слышно было на большом расстоянии, и так как он чихал всегда через определенные промежутки времени, то служил живым мерилом времени почти для всех земляков.
В молодости Пеппе торговал макаронами. Рос он среди сладкой неги, среди красивых полосок теста, среди мерного гудения мельничных сит и колес, среди теплой атмосферы, насыщенной мучной пылью. В зрелом возрасте он сочетался браком с некой донной Пеладжией, уроженкой города Кастелли, после чего оставил прежнее ремесло и занялся продажей майоликовой и терракотовой посуды, кувшинов, блюд, бокалов и росписной утвари, которой кастельские мастера снабжают обеденные столы в Абруццах. Он вел простую деревенскую жизнь, уклад которой не меняется веками, и громко чихал. Так как жена его была скупа, то мало-помалу скупость передалась и ему, завладев всей его душой.