Страница 72 из 108
Паоло чудилось, будто бранное слово продолжает раздаваться в комнате — раздается раз, другой, третий; и после каждого раза наступает пауза, как после ошеломляющего удара. Ему представлялось ее истерзанное лицо, подобное горсти пепла. Затем снова чувствовал на себе дыхание сумасшествия, увидел себя самого наносящим ей удары в лицо, в руки, в грудь, услышал свой голос, рычащий от оскорбления.
Могла ли судьба более грязным образом затоптать несчастное создание? Какая самая изобретательная фантазия могла бы сравниться с этой действительностью? Последний удар, окончательно помрачивший начавший ослабевать рассудок, был нанесен случаем, но носил характер зрелой обдуманности. А последние слова ее, услышанные им на расстоянии, — разве не говорили они о позоре? «Ты ведь знаешь, кто я такая, ты ведь сам сказал…» Ее приняли за женщину, пристающую к прохожим в общественном саду. Конечно, в своем ужасе она дала адрес своего приюта любви, надеясь найти там убежище и защиту. И ее отвезли в этот дом, как в публичный дом, как для того, чтобы водворить ее на законное место ее позорного ремесла! А дверь оказалась запертой; в нее колотили руками и ногами — она оставалась запертой.
Паоло в оцепенении глядел на полосу солнца на ковре. Жизнь действительно была такой, какой представилась ему в дождливом сумраке в предшествующую ночь, под портиком — между бойней и развратом, на улице — в пространстве между кафе и аптекой. Для чего он строил свои крылья? Чтобы дойти до этого?
Вышел. Остановился внизу лестницы; посмотрел на железные перила и на мраморные ступени. «Можно утопиться из-за одного того, чтобы не оставалось больше в глубине зрачков того желтоватого огонька, который вчера освещал лестницу и который представляется теперь самым зловещим явлением на земле, более зловещим, чем тлетворная отрыжка коршуна после смерти, о блаженная Вана, благословенная мученица!»
Он пошел на свою настоящую квартиру, на ту, в которой стоял в траурной рамке портрете Джулио Камбиазо. «Потерянные минуты около Пратолино, остановка, во время которой зажигали фонари! Вот шутки жизни! Но с той минуты, как карета двинулась, куда повезли бедное создание? Куда ее таскали вплоть до той минуты, как она сказала свое настоящее имя и дала верный адрес, по которому ее и отвезли домой?»
В этой беде один только человек мог оказать ему помощь: это доктор. Он редко с ним встречался раньше, мало с ним говорил; но в его широкоплечей фигуре, в его широкой руке он сразу почувствовал что-то здоровое, честное, благородное: ясную и мужественную доброту, размеренную энергию, деятельный ум. Он пустился разыскивать и нашел его. Нашел не только в телесном смысле, но и в душевном.
Он уже был у больной; имел печальный и задумчивый вид, так как эпизод с арестом ее был ему известен только в той части, когда несчастная вернулась домой в сопровождении двух незнакомцев и была водворена в присутствии швейцара. Паоло также не имел силы признаться ему во всех несчастных и безумных подробностях.
— Я нашел ее, — сказал доктор, — не в ее комнатах, но в маленькой комнатке в антресолях, чуть что не под лестницей, куда она спряталась вчера вечером, как в нору, решивши не выходить оттуда. Брат и сестра ее сейчас в Вольтерре. Теперь бедное создание знает, что отец ее и мачеха уже поселились в ее доме… Стоило ей только увидать своего врага, которому она дает имя Шакала, как она испустила такие крики ужаса, что народ собрался под окном.
Паоло имел такой расстроенный вид, что доктор остановился.
— Продолжайте, — выговорил он, как будто бы это были не слова, но операционный нож. — Продолжайте, пожалуйста.
— Сколько я ни убеждал ее, мне не удалось вытащить ее из этой норы, в которой одни только голые стены, да старая кровать, да несколько поломанных стульев. Бред у нее очень силен, и я не могу еще определить всех причин. На мои убеждения она отвечала мне: «Не могу, не могу выйти отсюда. Полицейские схватят меня, засадят. Я записана в книгах квестуры. Вы не знаете, доктор, кто я такая? Не знаете? Прежде один человек в мире знал это и говорил. Теперь этот человек пошел и записал меня в книги. Полицейские меня знают. Все меня знают. Как вы хотите, чтобы я вышла отсюда? Меня не зовут больше Изабеллой Ингирами. Вы, доктор, знаете, как меня зовут? Пойдите выйдите на улицу, спросите у первого встречного. Как вы хотите, чтобы я вышла отсюда с такими губами? Разве вы не видите, что они у меня в крови? Сначала была одна маленькая капелька, одна маленькая-премаленькая капелька. Вана заметила ее. Ванина заметила ее и вытерла, вытерла маленьким платочком и потом спрятала его. Спрятала вместе с красным пятнышком и стала ждать. Теперь, видите, я только и делаю, что лью свою кровь, а она все не останавливается. Кто меня так ударил? Тот, все тот же, кто записал меня в книги».
— Продолжайте, прошу вас.
— Но вам дурно.
— Нет, доктор, продолжайте.
— Теперь в самом деле у больной на губах стигматы. Десны сочатся кровью, губы пересохшие и рассеченные, все мускулы на лице передергиваются. И несомненно, это является одной из самых напряженных идей в ее бреду. Но есть у нее и другие, может быть, еще более мучительного и более тяжелого характера, происхождения которых я не могу сейчас открыть.
— Говорите, говорите. Какие?
— Может быть, вы в состоянии будете пролить некоторый свет. Больной в известные промежутки представляется, будто кто-то ходит у нее под черепом, чьи-то быстрые шаги слышатся ей за лобной костью, и ее страх перед этой пыткой и перед бесконечностью этой пытки так велик, что невозможно присутствовать при этом, не испытывая самых мучительных ощущений. Даже и промежутки не дают ей передышки, потому что она вечно находится в страхе и в ожидании, что вот-вот услышит опять шаги. Если она говорила, то останавливается. Когда шаги приближаются, она вся съежится и разразится непонятными мольбами, которых мне не удалось расслышать, так сильно у нее трясутся от страха челюсти. Но однажды она сказала вполголоса с детским выражением: «Приходится теперь уходить далеко-далеко, куда глаза глядят, ножками…» И мне кажется, что предметом этого бреда является маленькая сестренка, потому что в одну из таких минут она вскочила на ноги в ужасном возбуждении и закричала: «Ах нет, только не это! У меня уносят Лунеллу, у меня отнимают Лунеллу! Ах, только не это! Не отнимай ее у меня! Куда ты ее хочешь нести? Куда ты ее тащишь? Разве ты не видишь, она маленькая, она не может идти с тобой… Оставь ее! Зачем ты делаешь это? Разве ты не видишь, какая я стала? Я не могу причинять тебе больше зла. Ты идешь на меня, ты хочешь перешагнуть через меня. Я лежу у тебя на дороге…»
Паоло сжимал себе руками виски и имел такой вид, что не в состоянии был больше слушать. Бессонница, голод, усталость, сильные ощущения вконец подорвали его силы. Голова у него разрывалась на части. Телесные ощущения временно заглушили всякую другую боль. Единственное, что он мог сделать, это лечь и лежать долгие часы в неподвижности, во мраке.
Таков был первый день последнего испытания.
На следующий день после ночи, в которой часы бессонницы сменялись кошмарами, он опять виделся с доктором. Бред сумасшедшей еще усилился. Не представлялось еще никакой возможности вытащить ее из ее норы, не рискуя натолкнуться на небезопасное сопротивление с ее стороны. Ее отец и Шакал, которые поочередно сторожили у ее двери, выразили мысль о необходимости поместить ее в больницу. Доктор беспощадными штрихами обрисовал обоих, а также их бешеную алчность, которую они скрывали под маской заботливой тревоги. Твердое намерение воспрепятствовать какой бы то ни было ценой готовившемуся преступлению придало взволнованному Паоло внешнее спокойствие.
— Что я могу сделать для ее спасения? — спросил он. — Как вы думаете, помогло ли бы ей, если бы она увидала меня?
Врач задумался.
— Говорите без всякого стеснения. Не жалейте меня. Прошу вас. Когда больная избегает произносить имя того, кто заставляет ее истекать кровью, — отвечал с грустью и жалостью человек, у которого была такая широкая рука, — чье имя она умалчивает?