Страница 69 из 108
Дыхание дружбы словно влило нежность и ясность в его скорбь. Стоял влажный и теплый апрельский вечер, и башни старого каменного города будто дымились, как погасшие факелы над бесконечно тянувшимися стенами. «А я? Разве я ничего больше не значу для тебя, Айни?» — промолвили тогда чьи-то кроваво-красные уста. «Помни мои слезы, как я буду помнить то слово, которым ты сопровождал свои удары…» И муки возобновились с новой силой.
Он сел в извозчичью карету и велел ехать в гостиницу, надеясь найти какое-нибудь известие, ответную телеграмму. Ничего. К подъезду с шумом подъехал пышный, как похоронная колесница, экипаж, и в нем сидела одна только путешественница: сморщенная и согбенная старушка, которая посмотрела на него глазами, как у филина. Под колоннадой увидел он столик, у которого они сидели с Изабеллой, когда, проезжая в поле, делали короткую передышку. Прислуга оставила на нем тряпку; вокруг стояли незанятые плетеные стулья.
После обеда он снова пошел бродить по улицам, не зная, как обмануть свою тревогу. Под одним сильно освещенным портиком раздались восклицания толпы, взрыв рукоплесканий. На стенах и на колоннах висели афиши с изображением гигантских борцов-боксеров в вызывающих позах, с полуобнаженным телом, с огромными перчатками на руках. Он вошел в большую зрительную залу, битком набитую, душную от тысячи дыханий. На эстраде, обнесенной веревкой, сражались в присутствии арбитра белый с негром. Но это не было сражение — это была отвратительная бойня. Белый уже превратился в одну окровавленную массу, губы у него были рассечены, нос разбит, веки распухли, все лицо перекосилось; но он держался с нечеловеческим мужеством, извергая вместе с кровью ругательства по адресу своего палача. Негр скалил зубы, широко раскрывая рот, и безжалостно и без промаху направлял в челюсти своего противника свой кулак. Он легко мог бы свалить его с ног ударом в живот, так что тому не подняться было бы; но, очевидно, у него давно был зуб против него, и за ним был крупный долг. Белый совсем ослаб; а он давал ему стоять на ногах и играл с ним, как с чучелом, держа его в равновесии поочередными ударами то справа, то слева. Вся эстрада была залита кровью. Толпа завыла:
— Довольно! Довольно!
На обезьяньей морде только сверкали зубы. Наконец вмешались судьи.
Паоло Тарзис, в прежнее время неоднократно присутствовавшей при подобного рода зрелищах, на этот раз бежал, возмущенный, с перевернувшимися внутренностями. Он вспомнил, как они с товарищем присутствовали однажды в Сиднее в громадном цирке на двадцать тысяч человек при решительной схватке между негром Джеком Джонсоном и Томми Бэрнсом из Канады, которая также закончилась бойней. В полумраке, в конце портика, к нему пристали две или три проститутки, из какого-то грязного кафе долетел скверный хор с аккомпанементом мандолин и гитар, из окна аптеки падало на тротуар зеленое пятно света, освещая мокрые следы ног. Стояла апрельская ночь.
«Я надеюсь встретиться со своим Кормчим лицом к лицу, когда я перейду за черту». В ответ на отвращение и раскаяние, царившие в его душе, он повторял любимые его другом слова поэта, автора «In memoriam»; в это время он шел по направлению к мастерской формовщика.
Якопо Караччи поджидал его, стоя возле плавильной печи.
— Ну что?
— Металл начинает шевелиться.
Они стояли друг подле друга и молчали. Скульптор держал в руке шарик мастики и все время мял его пальцами; в печи, сверкавшей всеми своими отверстиями, слышалось ворчанье. Мастер просунул в отверстие длинную кривую палочку и попробовал расплавленную массу. Палочка горела в руке, которая, по-видимому, не боялась огня, а вся фигура озарялась отблеском. Двое рабочих с каплями пота на лице подняли последнюю корзинку с металлом и начали спускать один за другим куски в расплавленную массу, которая освещала их волосатые руки. Внутри печи, за железной арматурой, трещало и сверкало, между тем как через отдушину сверкала расплавленная масса.
— Готово? — спросил Караччи, немного бледный, выпуская из рук кусочек мастики, который он мял в своем нервном возбуждении.
Рабочие, стоя на четвереньках, раскладывали по канаве, проходившей от плавильной печи к отливной форме, горящий хворост, чтобы высушить сырую землю. Один из них держался рукой за рукоятку, открывавшую горн, и готовился вылить бронзу. Мастер встал ногами на толстую доску, перекинутую через канаву.
— Давать? — спросил рабочий, приготовляясь.
Тогда Паоло Тарзису почудился в воздухе религиозный трепет, как в ожидании чуда. Он чувствовался в самом дыхании огня и в душе его брата. Первый металлический звук отозвался в костях его грудной клетки. По канаве пронеслась яростная, сверкающая струя, прекраснее божественного метеора. То была не струя расплавленного металла, что, шипя и волнуясь, заливала пустые формы прекрасной статуи, то была красота и бессмертие вторичной жизни, увековечивавшей идеальный образ умершего брата и давшей оставшемуся в живых мгновенное очищение. Когда форма совершенно наполнилась, и закрылись извергающие уста печи, и дивный металл темнел, застывая, он почувствовал, что огневой обряд свершился внутри него и что словами обряда могли быть только слова, произнесенные товарищем: «Я тоже».
Обернулся к Якопо Караччи и увидел, что лицо его еще оставалось бледным под слоем пыли и сажи, и тут заметил, что оба они стояли на краю канала и что у него на лице были такие же следы огня.
— Когда же мою? — спросил он у скульптора.
Последний сейчас же понял, что он говорил про отливку второй статуи.
— Через две недели.
— А металл?
— Уже готов, и хороший металл. Пойдемте, покажу вам.
Художник провел его туда, где лежали в куче куски металла.
— Я не уверен, буду ли я в состоянии приехать еще раз, — сказал ему Паоло Тарзис. — Но дайте мне слово, что вы предупредите меня.
— Непременно.
— Я могу оставить вам в залог нечто такое, что для меня очень дорого. Руки, сумевшие создать такое творение, — верные руки.
В его голосе чувствовалась такая пылкость, что творец статуи, посмотрев на творца крыльев, лишний раз убедился в том, что скорбь является в исключительном смысле слова творчеством. Он почувствовал, что в нем готовится какое-то великое событие, в эту минуту гений дружбы коснулся их обоих. Он сказал просто:
— Я даю слово.
— Не смейтесь над моими суеверными мыслями. Я вам вручаю это кольцо: единственную его ценность составляет вырезанное на нем число. Когда бронза для другой статуи будет расплавлена, бросьте его в печь.
Это было простое колечко из латуни, взятое из мартингала той лошади, которая, взвившись на дыбы на острове, получила в грудь длинный нож фанатика.
— Будет сделано, — сказал последний ученик Микеланджело.
— Теперь дайте мне еще раз взглянуть на слепок статуи.
Они прошли в глубь мастерской. Им освещал дорогу посреди наваленных материалов шедший впереди с факелом черный от сажи мальчик. В душе Паоло промелькнуло воспоминание об Альдо, шедшем в этрусском подземелье, и вихрем пронеслись все ужасные события последнего времени.
— Подыми повыше факел! — сказал Якопо Караччи рабочему.
Благодаря коричневому цвету мастики статуя уже сейчас казалась отлитой из бронзы; ее ноги, приподнявшись на носках, так и готовы были отделиться от земли; два крыла ее казались большими щитами, а лицо, запрокинувшись назад с пламенным выражением, так и пожирало небо.
Они простились друг с другом, как двое людей, которых связывает таинственное обещание. Идя вдоль канала, Паоло увидел, что там оставался в застывшем виде металл, не вошедший в форму. Нагнулся, чтобы поднять попавшую на борта канала застывшую струйку металла, полагая, что она уже остыла, но обжег себе пальцы. Тогда покрытый сажей мальчик подхватил ее клещами, опустил в ведро с водой, которая зашипела, и подал ему. Она имела форму руки.
Стояла ночь, но облака местами разрывались, и виднелись звезды. Спрятавшаяся луна разливала по безлюдным улицам полусвет вроде зари. Что могла делать Изабелла? Конечно, не спала: она больше не знала сна. Он тоже не надеялся сомкнуть глаз.