Страница 68 из 108
И в один из часов, который показался чернее других, Паоло Тарзису представилось, будто он получил от своего верного даже после смерти товарища весть; из бесконечной дали времен пришли и встали ему на сердце древние, знакомые слова: «Но подойди же ко мне поближе, чтобы в объятиях друг друга мы могли найти радость в смертных слезах». Но на этот раз не он обращался с ними к товарищу, последний обращался с ними к нему. Желание печальной невесты стало также и его желанием: «Я приду, еще немного — и я приду».
Приближалась героическая годовщина. Уже истекал девятый месяц со дня печали. Население Брении, приготовляясь к новым Дедаловым празднествам, постановило украсить равнину, лежавшую под огромным воздушным ристалищем, каким-нибудь знаком в честь павшего. По окончании последних состязаний статуя Победы была отвезена на деревенской телеге, запряженной быками, обратно в свою клетку, к подножию Киденского холма; но римская колонна с глубокими желобками по-прежнему стояла посередине поля со своей коринфской капителью, украшенной испорченными акантами; только не было на ней статуи… Согласно постановлению народному, на место прежней статуи должна была стать новая, отлитая из бронзы на общественные средства, и остаться там на вечные времена в память лигурийского героя.
Теперь статуя, заказанная болонскому скульптору Якопо Караччи, стояла в готовом виде в мастерской формовщика. Художник сделал два экземпляра, из которых один предназначался для поля состязаний в Брении, а другой, воздвигаемый на собранный во всех коммунах Лациума деньги, — для Ардейской скалы. Теперь художник приглашал Паоло Тарзиса присутствовать при отливке памятника.
Уже много дней прошло, как строитель крыльев, прикованный к земле, не дышал, но задыхался под тяжестью насевшею на него инкуба. Он быстро приготовился к путешествию, чувствуя от этого неожиданное облегчение, — так необходимо было для него очутиться где-нибудь в другом месте, убежать от своих призраков, полной грудью вдохнуть утренний воздух.
Стояло апрельское утро, но картина была мрачная. Горы были окутаны темными тучами, в Апеннинах дуль холодный ветер. Два раза он останавливал машину, раздумывая, не вернуться ли ему назад; два раза ему удалось справиться с мучительными предчувствиями.
В Болонье его тоска не могла утихнуть сама собой, и ему захотелось услышать голос находившегося далеко бедного создания. Он долго ждал на междугородной телефонной станции. Удары сердца его наполняли шумом всю разговорную будку, в телефонной трубке слышно было какое-то непонятное жужжанье, и он тщетно повторял в черную воронку свои тревожные вопросы.
Затем он пошел в мастерскую формовщика. Шел мелкий дождь, в большой мастерской был уже разведен горн. Дым поднимался к балкам, стелился по кучам земли, по грудам кирпича, забирался в щели и дыры в стенах. И в уме его промелькнуло воспоминание об адской котловине у Монте-Черболи.
Якопо Караччи провел его по краю канавы, в которой во тьме молча копошились рабочие. Под свисавшими сверху цепями и веревками между топливом, тиглями и кусками металла провел его к двум вылепленным из мастики фигурам, еще не покрытым формой для отливки.
Воздухоплаватель затрепетал и озарился весь. Перед ним стояла мощная фигура с распростертыми крыльями. Кто это был? Дедал? Или Икар? Или Демон безумного человеческого полета? Это не был арийский художник, творец коварной коровы, и это не был его неосторожный сын; перед ним стояло крепкое тело человека средних лет, выдававшее зрелую силу в связи с законченным совершенством развития форм. Можно было подумать, что один из рабов Микеланджело, один из тех четырех, которых титан-художник сделал только вчерне и которых его племянник Леонардо преподнес герцогу Возимо, успел наконец движением плеча и колена высвободиться из каменной группы и руками своими схватил два крыла, как два больших щита, и, поднявшись на носки, приготовился к полету.
«Ардея»! Победитель на состязаниях в Брении услышал внутри себя крик толпы и по-старому дрогнул былым опьянением, как в тот миг, когда забилось в нем новой и радостной жизнью целое племя; снова пережил те незабвенные мгновения, когда между одним его крылом и другим встал невидимый пилот, подобный духу ветра, когда сердце у него затрепетало от зародившейся в нем мысли подняться еще выше, когда не одна статуя Победы, но вся слава его племени оказалась вознесенной на верхушку римской колонны.
Невозможно было бы изобразить в искусстве в более высоком стиле порыв человека и толпы. Он с убеждением высказал эту мысль художнику, и тот был тронут этим; между прочим, он и внешним видом своим напоминал Буонарроти — у него было лицо Силона с коротким носом и с бородой и маленькое сухощавое тело, похожее на жгут, скрученный из веревок.
Но металл для отливки все еще не был готов; в горне был слишком слабый жар. Еще не были готовы ни отливная форма, ни канал: рабочие работали еще в канаве. Мастер-литейщик посмотрел на пасмурное небо, потянул носом воздух, как боцман на корабле, и решил, что работу нужно будет начать поздно, к ночи. Паоло Тарзис вышел, но обещал вернуться.
Он начал бродить по городу, имевшему, со своими однообразными портиками, печальный вид. «Товарищ, товарищ, я тебя обрел вновь!» — говорил он, мысленно обращаясь к крылатой статуе и к живому образу своего брата. Хотя одна часть его души мучительно тянулась к находившейся далеко отсюда женщине с ее ужасной судьбой, но у него от этой отдаленности и от перемены места невольно промелькнуло чувство свободы. Ему показалось, что после стольких мучительных и беспокойных вечеров для него настал вечер, который он мог провести в обществе друга. Внутри него, как второе сердце, забились воспоминания, и в памяти его выплыли выражения, взгляды, движения светлого друга; он предстал перед ним таким же живым, как в те минуты, когда они вместе с ним наблюдали из-под навеса за указаниями скорости ветра, с сожалением смотрели на так называемый птичий двор, отпускали насмешки и с улыбкой соревнования, игравшей в честных глазах, делали свои предположения. Он чувствовал в себе его присутствие, как в те незабвенные часы безмолвия, когда один и другой представляли собой одну гармонию; он чувствовал его присутствие с большей ясностью, чем если бы он шел рядом с ним сейчас по безлюдной галерее; он чувствовал, что занят им сейчас всецело, как будто до этой минуты он таил его в себе, питал его кровью своих жил и давал ему дышать своими легкими, страдать и радоваться вместе со своим сердцем, мечтать вместе со своей грустью, ждать вместе со своим терпением и надеяться вместе с своей верой. «Товарищ, товарищ, я вновь тебя обрел. Думал ли ты, что мы можем опять сойтись после пережитых мною погибельных часов? Думал ли ты, что мы можем вновь совершить вместе полет, как в тот день, когда я летел позади тебя, догоняя тебя, и в вихре воздуха кинул тебе условный сигнальный возглас? Твоя победа будет моей победой. Моя победа — твоя. Так думал я, так думал ты. Теперь, видишь ли, они сделали нам две статуи, они подарили нам пламя и металл, они будут отлиты одна за другой из одного и того же горна, в честь твоей победы и моей, в память тебя и в память меня. Могли ли они в твою годовщину вырезать твое имя без моего? Ради тебя и ради меня могу ли я перед этим днем не испытать величия самой безумной нашей мечты? За все это время гнусного бреда твой образ дремал в недрах моих, и я предоставлял ему покоиться сном под покровом зла. В промежутках между отвратительным шумом я прислушивался к твоему дыханию, иногда мне слышался твой голос, указывавший мне путь. Ты помнишь это?»
И встала перед ним равнина Ардеи, словно нарочно высеченная скала туфа, котловина Инкастро, кольцо латинских гор и дорическая колонна, выкинутая морем, привезенная туда на быках и поставленная в крепости, а на верхушке ее священное и торжествующее бронзовое изображение. И воображение нарисовало ему бесконечный полет над волной, которая, как волна Леты, отнимала у него всякую память о покинутом береге. «Я тоже». — «Ты помнишь эти слова, произнесенные с улыбкой? Это слова всех тех, которые любят, это слова великой любви. Ты мне сказал их, глядя мне прямо в глаза. Но сколько мне пришлось перестрадать и какие муки перенести, прежде чем я получил возможность повторить их! Но так нужно было, чтобы все это произошло. Поэтому я и не оплакиваю огромной силы, истраченной мною бесплодно. Необходимо было, чтобы я истратил ее; таким путем я получил возможность получить ее обратно через тебя в час, отмеченный двойным приговором славы. Мы суеверны, как все, играющие в опасную игру. Прорицатель из Мадуры! Та, которая из такой дали принесла тебе роковую розу, та девушка, ты знаешь, пустилась снова в путь. Все розы, что были на ее поясе, принесла она тебе и возложила на твои ноги. И, прежде чем пуститься в обратный путь, ты знаешь, она освежила свои босые ноги свежим прикосновением этих роз! Она любила тебя. Она воистину была твоей тайной невестой. Но где она могла бы искать тебя в другом месте, кроме как во мне, который затаил тебя в себе? Она любила тебя, ты это знаешь. В ее маленьком сердечке были заложены нечеловеческие силы, но судьба одно только позволила совершить ей — принести предсказание и весть. Она наша сестра с другого берега. Она ласточка нашей весны».