Страница 22 из 108
— Как вы приехали сюда одна? Кто-нибудь приехал с вами, кто-нибудь дожидается вас?
— Нет, никто, один Филипп.
— Но что случилось? Говорите же.
— Сейчас скажу, сейчас скажу.
Ей хотелось сказать: «Я приехала потому, что не могла жить ни одного часа, не видя, как скорбь выражается на вашем лице». Она искала других слов, слов рассеявшегося сновидения, тех, которые ей необходимо было найти и произнести, тех, которых звали и желали цветы, бывшие у нее в руках.
Голос ее стал фантастическим, как те подводные течения, которые выносят на берег забытое добро исчезнувших Сирен.
— Я тайная невеста того, кто лежит бездыханным там, за этой занавеской.
Паоло почувствовал, как новая струя холода прибавилась к холоду, заморозившему его существо. Ему представилось, что он слышит голос безумия; чувство ужаса и жалости охватило его. Он нагнулся, чтобы поближе взглянуть на лицо полоумной девушки. Ночь показалась ему полной предчувствиями беды.
— Эти розы я должна сложить к его ногам. Для того я и пришла.
За Монте-Вальдо сверкали зарницы.
— Сегодня они были приколоты к моему поясу. Я вошла сюда в то время, когда моя сестра была с вами, вошла неожиданно для себя, сама не знаю почему, словно меня втянуло вихрем.
Ветерок проносился, словно чье-то дыхание.
— Мы говорили о вас, и он рассказал мне о предсказании, сделанном вам в Мадуре одним прорицателем: что вы умрете одной и той же смертью.
Проносились облака, словно развевающаяся грива, сквозь которые просвечивали звезды.
— И после того я явилась ему в воспоминании — ему явилась в воспоминании индусская девушка, которая стояла у прилавка торговца и обернулась к вам в ту минуту, когда покупала желтые розы.
Падали крупные теплые капли, как в начале проливного дождя.
— Он сказал, что она была похожа на меня. Правда ли это? Он закрыл глаза, чтобы ее образ предстал ему как живой, раскрыл их и увидел его в еще более живом свете. Я стояла перед его глазами. И еще прибавил, что, когда та девушка пошла, одна роза скользнула вдоль ее голубого платья. Правда ли это?
Капли переставали падать.
— И еще он мне сказал, что быстро нагнулся, желая поднять ее, но что это ему не удалось. «Вот она», — воскликнула я тогда, откалывая одну розу со своего голубого пояса.
На тополях пели малиновки.
— И он взял ее и сказал мне: «Правда ли, что вы пришли сюда из самой Мадуры? Правда ли, что вы совершили такой путь? Сегодня в первый раз я понесу в небо цветок. Будет он легок, как вы думаете? Может быть, на нем лежит бремя двойной судьбы. Я понесу его высоко, под самые облака».
На одном из дворов завывала собака.
— И потом идет весь этот ужас, эта ужасная смерть! Когда вы подняли его на руки, скажите, была ли у него на груди окровавленная роза из Мадуры, моя роза? Скажите, скажите!
Теперь она видела, что привлекла к себе чарами своего рассказа душу этого человека, теперь она видела, что он встревожен и поражен. И вот уже тот пыл, который начал было испаряться из нее, снова вспыхнул в ней; рассеявшееся было сновидение опять всецело овладело ее душой; этот пыл и это сновидение сильнее, чем какие-либо слова любви, сближали ее с осиротевшим сердцем мужчины, они окружали ее чем-то роковым и придавали ей вид таинственный и властный.
— Скажите, Паоло!
— Не знаю, не видел, едва ли это так.
К его суровой скорби примешался вдруг новый трепет душевный, и среди суеверных мыслей его зарождались неведомые образы и разлетались по тем дорогам, по которым они блуждали вместе с названым братом и по которым теперь суждено ему было блуждать одному. Странные также намерения рисовались ему и пропадали раньше, чем он решался на их исполнение. Также шевелилось в глубине его существа одно предчувствие, не выливаясь в определенную форму; и казалось ему, что если бы он мог только овладеть им и разъяснить его смысл, то в руках у него был бы ключ от его судьбы. Кто-то внутри него прислушивался ко всякому шороху, следуя за ним неотступно до самых крайних пределов жизни. На тополях продолжали свое пение малиновки. На одном из дворов завывала собака. С дороги доносился скрип телеги. Ночь напоминала одну знакомую ночь, возвращавшуюся в круговороте лет из бесконечной дали.
— Может быть, стебель еще сохранился, — проговорила девушка тихим голосом. — Неизвестно ведь, кто первый дотронулся до него!
И сделала шаг по направлению к занавеске, озаренной колыхающимся светом.
— Вы хотите войти туда? — спросил ее погрузившийся в мечты мужчина.
Она приподняла кверху бывший у нее в руках букет роз.
Они пошли рядом. Когда подошли и Паоло сделал рукой движение, чтобы раздвинуть занавески, она в трепете ужаса прижалась к нему. Он поддержал ее и продвинул вперед. Они вошли.
Тогда в полумраке пустого помещения увидела она четыре мерцающие погребальные свечи. Сарай, который, как она помнила, был занят раньше белыми крыльями, показался ей ужасающим своей пустотой подземельем. «Где был теперь большой ослепительный ангел, бившийся под крышей сарая?» Она закрыла глаза, зашаталась сама, как пламя свечей, чувствуя, что силы ее покидают, что она не в состоянии преодолеть своего ужаса. И чувствовала, как ее поддерживают руки Паоло; и не хотела возвращаться к жизни, не желала затеряться в его существе.
— Вана! Вана! — Он слегка тряс ее и звал ее по имени тихим голосом.
И она, слыша, с какой болью он произносит ее имя, почувствовала прилив такой божественной нежности, что начала плакать без рыданий. И для него были дороги эти безмолвные слезы, орошавшие его собственную сухость, и ему почудилось, будто это плачет что-то внутри него самого. И из бесконечной дали времен ему вспомнились старые, хорошо известные слова, которые произносит один из двух друзей при виде призрака другого: «Но подойди же ко мне поближе, чтобы, обнявшись друг с другом, мы могли бы насладиться плачем смерти!»
Тогда и она возлюбила неземной любовью бездыханное тело, потому что он его любил; и взглянула на него сквозь слезы, и увидела на лице его такую красоту, какой не видала на лицах живых, и схоронила образ его в тайниках своей памяти; и стала вдовою Тени.
Силы вернулись к ней; но это были не те силы, что покинули ее, не ее собственные, но пришедшие к ней от тех рук, что поддерживали ее, от того сердца, что билось рядом с нею. Сделала несколько шагов, протянула букет цветов, возложила его на ноги, закутанные в пламенную материю. Она чувствовала, что от всякой слезы ее, от всякого движения ее повеет кротостью на скорбь мужчины и что ее девственность делает ее достойной приблизиться к ложу смерти.
Сказала, заглушая свой голос:
— Я чувствую, что стебель моей розы еще там, на груди.
Мужчина перестал ее поддерживать; приблизился к самому трупу; постоял в нерешительности. Она стояла, прямо держась, слыша, как удары ее сердца отдавались у нее в пятках, и сквозь посиневшие губы покойника видела его маленькие, белые, детские зубы; в это время рука мужчины поднялась, вся дрожа, и она взглянула на него; и ей показалось, что в эту минуту оба лица, и живое и мертвое, были одинаково бледны. И ее охватил такой сильный ужас по поводу знакомого ей предсказания, что она едва удержалась, чтобы в слепом порыве не броситься к оставшемуся в живых и не удержать его руками от падения в пропасть. За занавеской, через которую она недавно проскользнула, в вихре от винта машины услышала она, будто сквозь сон, ослабленный звук рубанка, визг напильника, удары молотка.
Между тем дрожащая рука развернула с бесконечной осторожностью кусок материи, покрывавший неподвижную грудь; нашла стебель и облетевшую чашечку.
Тогда все стало таинственным, как обряд. Вана упала на колени, склонившись лицом к железному краю ложа смерти. Ее молитва была за ее бога; но ее воображение рисовало ей за ее спиной, там, в темном углу, где белели остатки машины, двух огромных каменных идолов, заваленных приношениями, а подле них прорицателя с бритой головой, жевавшего листочки бетеля. Через освещенную занавеску, по которой время от времени проходила в одном и том же движении гигантская рука, доносился зловещий шум невидимой работы. Ей представилось, что строители крыльев делали теми же самыми инструментами гроб. При одном более сильном ударе она встрепенулась, поднялась.