Страница 58 из 98
Господин Фань, узнав об этом, рассердился еще больше и окончательно обещал магнату. Мало того, подозревая, что дочь имеет по отношению к студенту тайные намерения, он тут же выбрал счастливый день и торопил с окончанием всех обрядностей.
Разгневанная девушка перестала принимать пищу, целыми днями только и делала, что лежала уткнувшись.
Накануне дня, когда молодой должен был встретить свою жену, она вдруг поднялась, взяла зеркало и стала делать туалет. Мать ее в душе уже ликовала, как вдруг вбежала прислуга, сообщая, что молодая барышня удавилась.
Весь дом был в испуге и в слезах… Горько каялись, но догнать уже было нечем. Прошло три дня, и девушку похоронили.
С тех пор как студент Мэн получил от старухи соседки, как говорится, свой мандат обратно, он пришел в ярость и досаду – хотел даже покончить с собой. Однако издали и обиняками он стал разузнавать и расспрашивать, без всяких оснований надеясь вновь вернуть дело. Когда же он дознался, что у девушки есть уже повелитель, то огонь гнева загорелся в сердце, и все его мечты разом оборвались.
Через короткое время он услыхал о, так сказать, «яшме погребенной и духах зарытых»[214], и весь в грусти скорбел о погибшей, досадуя, что не умер вместе с красавицей.
Под вечер он вышел из дому, думая, что ему удастся воспользоваться темнотой ночи, чтобы поплакать разок на могиле Одиннадцатой барышни. Вдруг подходит к нему какой-то человек. Подошел ближе – оказывается, это Фэн Третья!
– К счастью моему, – сказала она студенту, – свадьба-радость может состояться!
– Милая, – сказал студент, весь в слезах, – ты не знаешь, что ли, что Одиннадцатой уже не существует?
– Именно по тому самому, что ее нет, я и говорю, что свадьба состоится, – твердила она. – Надо поскорей позвать ваших домашних, чтобы они откопали могилу. У меня, видите ли, есть необычайное средство, которое может ее воскресить!
Студент послушался, открыл могилу, взломал гроб, потом снова закрыл отверстие и сам понес на себе труп. Придя домой вместе с Фэн, он положил труп на кровать, и они вложили в него лекарство. Прошло некоторое время, и труп ожил.
Девушка посмотрела на Фэн и спросила, что это за место.
– Это Мэн Аньжэнь, – сказала Фэн, указывая на студента.
И рассказала, что и как. Только теперь девушка стала просыпаться, словно от сна.
Фэн выразила опасение, как бы дело не было разглашено, и они решили уйти за пятнадцать ли, где и скрыться в горной деревушке. Затем она хотела проститься, и уйти, но Фань со слезами оставила ее в качестве подруги, дав ей для жилья особый двор. Затем она продала свои украшения, положенные с нею в гроб, и на эти деньги они стали жить, даже с маленьким достатком.
Каждый раз, как приходил студент, Фэн сейчас же убегала. Фань тогда совершенно непринужденно как-то сказала ей:
– Мы с тобой сестры, не хуже родных по кости и мясу. Однако, в конце-то концов, не сто же лет нам вместе жить! Лучше не придумать, как нам с тобой подражать Ин и Хуан[215].
– У меня, – сказала Фэн, – с детства имеется сверхьестественный секрет, при посредстве которого, то вдыхая, то выдыхая[216], можно долго жить. По этой причине я не желаю выходить замуж.
– Средств, питающих жизнь, – сказала ей на это с улыбкой Фань, – и распространенных в мире столько, что ими, как говорится, вгонишь в пот вола и заполнишь балки[217]… Вот только кто их испробует на деле?
– То, что есть у меня, – отвечала Фэн, – средство, не известное людям этого мира. То, что распространено среди людей, в общем, не настоящие средства. Только идущая от самого Хуа То «Картина Пяти Зверей»[218] ничего себе, отнюдь не является вздором. Надо сказать, что вообще всякий без исключения человек, культивирующий и выплавляющий в себе высшую природу, непременно желает, чтобы его кровь и дыхание текли просторно и свободно. Если приключилась опасность или неожиданная болезнь, надо сделать «тигра» – сейчас же проходит. Эта ли еще не доказательство?
Фань тайком поговорила со студентом, и они решили, что пусть он сделает вид, как будто уезжает куда-то далеко. И вот, с наступлением ночи, Фань стала угощать ее вином. Когда же она напилась пьяной, студент тихонько вошел к ней и осквернил ее. Она проснулась и сказала:
– Сестрица, ты погубила меня! Видишь ли, если заповедное воздержание от похоти не нарушено, то, когда совершенная истина в нем уже созрела, человеку полагается вознестись на первое небо… А теперь я упала в подлую каверзу! Судьба, значит!
С этими словами она встала и начала прощаться. Фань заявила ей, что у нее были самые искренние и честные мысли, жалобно умоляла ее и извинялась.
– Ну, скажу тебе по правде, – ответила ей Фэн, – я, знаешь, лиса. Взглянув на твое прекрасное лицо, я вдруг почувствовала, как во мне родились к тебе любовь и обожание, опутавшие меня, как кокон, сам себя вяжущий… И вот настал, приключился нынешний день! Это власть демона страстей и от человеческой силы не зависит. Если я еще у вас тут останусь, то демон возродится с пущей силой, будет бездна и бесповоротный провал… Твое, милая женщина, счастье, елей твоей судьбы – все это совершенно прямо и идет куда-то далеко. Любить тебя, дорожить тобой – естественно и для тебя самой.
С этими словами она ушла.
Муж и жена долго стояли в оцепенении страха и от изумления только вздыхали.
Прошел год. Студент действительно победил на местном экзамене и был назначен на должность в «Лес Кистей». И вот он подал свой именной лист и явился с визитом к Фаням. Господин Фань, пристыженный и раскаивающийся, его не принял было, но студент настоятельно просил – и тогда его впустили.
Академик вошел и стал исполнять обрядность, требуемую от сына-зятя: пал наземь и с величайшим почитанием стал бить поклоны. Фань страшно рассердился, думая, что академик издевается и третирует его. Однако тог попросил разрешения у Фаня отвести его в сторону и рассказал ему все, как было. Старик не особенно-то верил и послал человека к нему на дом разузнать.
Тут он взволновался донельзя и пришел в полный восторг, но шепнул, чтобы остерегались все это разглашать. Старик боялся, как бы не случилось неожиданной беды.
Прошло еще два года. Сватавшийся магнат был уличен в незаконной протекции и вместе с отцом сослан на Ляодун, в матросы.
Теперь только Фань Одиннадцатая навестила родителей.
ИСКУССТВО НАВАЖДЕНИЙ
Покойный господин Юй в молодости был прям и честен, как рыцарь[219]. С увлечением предавался кулачному спорту[220]. Силища у него была такая, что он мог с двумя жбанами в руках высоко подпрыгивать и исполнять танец вихря.
В годы царствования, называемые «Возвышением Правоначалия»[221], он был в столице[222], куда приехал держать высшие дворцовые экзамены[223]. Здесь чем-то заразился и захворал его слуга. Юя это встревожило. Тут как раз подвернулся уличный гадальщик, о котором говорили, что он очень искусно гадает и может в точности определить человеку и жизнь и смерть. Юй решил спросить его насчет слуги.
Только что он подошел к гадателю, как тот, не дав ему еще ничего сказать, спросил:
– Скажите, сударь, вы хотите меня спросить, не правда ли, относительно болезни вашего слуги?
Юй опешил и ответил утвердительно.
– Больному-то, видите ли, – продолжал гадатель, – вреда не будет, а вот вам, сударь, может грозить беда!
214
«Яшме погребенной и духах зарытых». – Из стихотворной надгробной надписи (на смерть жены).
215
Ин и Хуан. – Две сестры, жены древнего государя Шуня. Государь Яо (ХХШ в. до н. э.) отдал своему достойному преемнику Шуню обеих своих дочерей в жены. Одну звали Нюйин, а другую Эхуан.
216
… то вдыхая, то выдыхая. – Особые физиологические упражнения с дыханием человека для сообщения ему чувства отрешенности от мира.
217
… заполнишь балки. – То есть книг этого сорта столько, что, если их нагрузить на вола, то он вспотеет, а если их сложить дома, то высота их будет до самых балок (в комнате без потолка).
218
Хуа То – знаменитый врач древности (III в.), который приписывал картине пяти зверей (тигра, оленя, медведя, обезьяны и птиц) феноменальное значение, действующее на кризис болезни без промаха.
219
Рыцарь. – Подобный перевод китайского слова «се» был бы непростительною русификацией, если бы в его классическом определении (по знаменитому словарю Канси, изд. в XVIII в.) не стояло следующее: «Се – это тот, кто своим влиянием и своею силой пользуется для помощи другим». О таких героях, проникнутых велением нравственного долга, поддерживавших слабых и сокрушавших насильников, в Китае сохранились не только легенды, но и обширные, заслуживающие самого серьезного доверия исторические повествования. Уже у первого китайского историографа Сыма Цяня (ум. ок. 80 г. до н. э.) встречаем целый отдел монографий «Странствующих рыцарей». Очень естественно, что они наполнили собой впоследствии всю китайскую литературу, создав образы и в поэзии, и в повести, и в романе.
220
… предавался кулачному спорту. – Кулачная борьба – и, может быть, нечто вроде современного бокса, хотя и не в такой общественной гипертрофии, – существовала в Китае с давних дней как пользующееся известностью искусство. Различают две школы этого искусства: внешнюю и внутреннюю (эксо– и эсотерическую). Внешняя школа была, по-видимому, скорее всего простым продуктом обстоятельств. На склонах горы Сун, священного, так называемого Срединного Утеса, расположился старый монастырь Шаолинь, основанный первым китайским буддийским патриархом. Местность горная и безлюдная приютила, кроме спасающихся от мирской суеты монахов, еще и толпы грабителей, устраивавших на обитель набеги. Тогда монахи этих мест завели у себя особого рода тренировку, обязательную для всех и состоявшую в усвоении приемов борьбы с грабителем, обезоруживающих его без убийства, строго воспрещаемого, как известно, буддийскою религией. Интереснейшие иллюстрации этих монашеских упражнений еще в 1907 году покрывали собою стены некоторых зал монастыря Шаолинь, и снимки с них привезены пишущим эти строки в Ленинград.
«Внутренняя», эсотерическая школа китайских боксеров вырабатывала, по-видимому, какую-то непоколебимую выдержку, парализующую нападение и свергающую противника своевременным спокойным жестом. Традиция этой школы моложе первой, но тоже гнездится где-то в X—XI веках.
221
В годы царствования, называемые «Возвышением Правоначалия»… – Для уточнения даты и с целью дать лучшие способы избежания личных обозначений правящего государя или его предшественников, имена которых, как известно, были совершенно запрещены для произнесения и даже воспроизведения в письме с незапамятных времен китайской цивилизации, – со II в. до н. э. входит в обычай обозначать не самого государя, а его эпоху, для каковой цели придумывался особый девиз, называвшийся «нянь хао», «титулованием годов» (правления данного государя). Этот государственный обычай существовал вплоть до падения Юань Шикая в 1916 году, и, таким образом, встречаемые русским читателем «имена» вроде Канси, Гуансюй и т. п., не суть имена государей по типу русских и европейских (Иаков I, Николай II), а обозначения, принятые ими для своего царствования (иногда сменявшиеся в течение одного и того же царствования по нескольку раз). Поэтому правильнее всего было бы сказать не «государь Канси», а «государь, титуловавший свое правление девизом Процветания и Блеска». Впрочем, перевод этих девизов – вещь нелегкая, ибо это почти всегда – тайный намек на канонический текст, обнаружить который не сразу может и опытный китайский начетчик.
Девиз, приведенный здесь, указывает на конфуцианское православие. Он был принят последним государем династии Мин, предшественницы последней Цин, начавшим царствовать в 1628 г. и окончившим жизнь в 1644 г. Ляо Чжай, таким образом, рассказывает о случае, бывшем на памяти, по крайней мере, его современников.
222
… был в столице – то есть в Пекине, столице Китая с конца XIII века.
223
… держать высшие дворцовые экзамены. – Отбор государственных людей производился в Китае сначала по признакам наивысшей нравственности, засвидетельствованной всею данной округой. Вслед за тем, начиная со II в. до н. э. и до самого последнего времени, отбор этот производился на основании особых литературных испытаний, долженствующих свидетельствовать о степени проникновения молодого человека в конфуцианское исповедание китайской культуры. Эти экзамены были троякими, в порядке их постепенности, начиная от кандидата первой степени и кончая «поступающим на службу», экзаменовавшимся в столице, а в отборной группе даже в присутствии самого государя. Таким образом, всякий кандидат, ищущий высшей степени, обязан был путешествовать из своей провинции в столицу, что было далеко не для всех достижимо.
Экзамены этого типа были упразднены в 1905 г. и заменены типами, известными европейскому школьному делу.