Страница 5 из 40
Я хорошенько привязала посудомоечную машину, которая стояла на веранде, разрезала все картонные коробки, какие нашла, и скотчем приклеила их к окнам. Соседи тоже готовились к тайфуну: закрывали ставнями окна и раздвижные стеклянные двери.
Перед закатом небо было чистым, но поднялся ветер. Недвусмысленный намек. Когда я в последний раз перед сном вышла на улицу, он уже вовсю трепал мои волосы. Я приняла ванну, приготовила свечи и легла.
Когда я проснулась, по дому будто носился товарный поезд. Стены вздрагивали и качались. «Франческа» была как злой голодный волк, она старалась сдуть мой маленький домик. Я щелкнула выключателем, и свет, как ни странно, зажегся. Все пока работало, так что я сварила кофе и подогрела круассан. Пульс учащался каждый раз, когда запертая дверь начинала ходить ходуном.
Это продолжалось два или три часа, затем ветер утих. Дождь продолжался. Картон шлепал по окнам – скотч не устоял против «Франчески». Я вышла на улицу и сорвала картонки. Тучи двигались на восток.
Днем выглянуло солнце, и я решила выйти на прогулку. По всей улице валялись сбитые ветром ветки деревьев, черепица с крыш, а в одном месте – игрушечное пластиковое ведерко. Люди убирали дворы и мели ступени домов.
Я пошла на пляж. На берег накатывали огромные волны – последнее напоминание о яростном шторме. В воде находилось десятка полтора серфингистов.
На пляж вынесло много мусора – и плавучего, и поднятого со дна тайфуном. Чего тут только не было: пластиковые канистры, ржавые жестяные банки, разломанная мебель, части лодок. Но все равно это было величественное зрелище: злые волны, их пенные гребни, скалы, окружающие бухточку, и серфингисты.
Я увидела трех мужчин, выходящих из моря. На них были черные гидрокостюмы с яркими светящимися полосами – желтыми, розовыми и зелеными. Их мышцы рельефно выделялись под блестящим материалом. Я подумала, что они похожи на супергероев из комиксов. Они были совсем без сил, но в то же время в них чувствовался спокойный и мощный душевный подъем.
Я схватила фотоаппарат и посмотрела на них через видоискатель. Да, точно, это оно.
Вот что я нарисую для мамы Мориты. Я защелкала затвором. За то время, пока серфингисты поднимались по пляжу, я успела израсходовать всю пленку.
Когда они ушли, я села на песок и стала делать наброски. Через день-два начну писать это красками.
* * *
Мне пришло письмо с приглашением на открытие выставки в музее при префектуре. О художнике Кикудзи Ямасите я ничего не слышала, но все равно решила пойти. Мероприятие было назначено на пятницу. Я надела простое черное платье и сложные бусы, которые сама сделала, и на автобусе отправилась в Токусиму. «Лес культуры», комплекс зданий культурного назначения, находился на краю города, у подножия горы. Вдоль дороги, ведущей к музею, текла узкая речушка. На берегу сидели люди с удочками, по мелководью бродили цапли. Я подумала, что неплохо было бы все это нарисовать.
Автобус остановился перед большим фонтаном. Вода взлетала вверх футов на двенадцать.
Я была в нескольких галереях в Южной Каролине. Помню, на одной выставке на всех картинах были изображены только куры. Посетителям подавали жареных цыплят в остром соусе, от которого глаза вылезали на лоб. Люди ходили по галерее с пластиковыми мисками в руках и кудахтали.
Здесь атмосфера была немного другой. Уже с порога я увидела большую группу пожилых японцев. Они непринужденно болтали друг с другом. Такую сцену нечасто встретишь в Японии. У многих из них, несмотря на седину, волосы были до плеч, а в руках они держали береты – первый признак японской богемы. Женщин было очень мало. Я заметила в зале еще одного мужчину. Он был в кожаном пиджаке. Его аккуратная бородка выглядела так же необычно, как и длинные волосы стариков.
Где-то пробили невидимые часы. Разговоры постепенно стихли. К микрофону вышел распорядитель в траурной одежде: в черном костюме и черном галстуке. Он произнес обычную вступительную речь – что-то про погоду и про то, как он рад, что мы собрались, несмотря на нашу обычную занятость. Затем немного рассказал о Кикудзи Ямасите. Моего японского хватило, чтобы понять, что он родился в префектуре Токусима и уже умер. Распорядитель представил нам женщину в сером кимоно. Это была вдова художника.
Я задумалась о том, какую роль она играла в жизни своего мужа. Была ли она его натурщицей или только подавала чай? Глубокий поклон и чинно сложенные руки свидетельствовали о ее скромности, но внешность может быть обманчивой, особенно в Японии. Может быть, она и сама пишет картины. Я представила ее в молодости, перед холстом, с распущенными волосами ниже пояса.
Она закончила свою речь, и старики потихоньку потянулись ко входу в галерею. Очень может быть, что кто-то из них учился с Ямаситой в одном классе.
Признаюсь, я плохо разбираюсь в современном японском искусстве. У меня были альбомы с гравюрами Хокусая и Утамаро, портреты гейш и виды Фудзиямы, но я никогда не видела ничего похожего на рисунки Ямаситы. В картинах, висевших на белых стенах, был и гротеск, и сюрреализм. Женщина с лицом гейши, в залитой кровью пижаме (не в кимоно!) сидит в кресле, а за ее спиной парят в воздухе обезглавленные солдаты. Куклы-бунраку смотрят на сидящую у очага престарелую чету, а над всеми ними, среди пузырей, верхом на ястребе летит маленький мальчик.
Позади меня кто-то произнес по-английски, почти без акцента:
– Ему приходилось убивать на войне. Он рисовал свое раскаяние.
Я обернулась и увидела мужчину с бородкой. Он был всего на пару дюймов выше меня. Я подумала, что его кожаный пиджак был бы мне как раз впору. Он стоял так близко, что я почувствовала запах его мыла, сигарет и мятной жевательной резинки.
– Вы говорите по-английски? – спросила я.
– Да. Я жил в Сан-Франциско, когда был студентом.
– Интересуетесь живописью?
– Как и вы. – Он протянул руку с ухоженными ногтями. – Юсукэ Ямасиро.
– Джил Паркер. Приятно познакомиться.
Он внимательно посмотрел на меня, будто хотел запомнить мое лицо. Я не привыкла, чтобы меня так разглядывали, и мне стало неловко, но я выдержала его взгляд. В том доме, где я снимала квартиру, было довольно много неженатых мужчин, но они всегда прятали глаза, когда встречались со мной на лестнице, и не отвечали на мои приветствия. А этот мужчина меня не боялся. Ну, он ведь жил в Соединенных Штатах. Наверно, даже встречался с американками.
Оставшуюся часть выставки мы обошли вместе. Я смотрела, Юсукэ комментировал. Изредка он касался ладонью моих лопаток, направляя меня в нужную сторону. Мне нравилось чувствовать его пальцы на моей спине. Я ненароком дотронулась до его руки. Потом он предложил пойти куда-нибудь выпить кофе. Я согласилась.
Когда Юсукэ спросил, как я оказалась в Японии, я ответила, что из-за Блондель Мэлоун. Мы обе выросли, рисуя сады Южной Каролины, хотя она родилась в девятнадцатом веке. Мэлоун уехала из Колумбии в поисках новых впечатлений, которые можно было бы перенести на холст, а я жила в том же районе, где когда-то жила она, и любила бродить рядом с ее бывшим домом. Я представляла ее на медленном, как улитка, пароходе, плывущем в Иокогаму, и думала, что когда-нибудь тоже буду сидеть в широкополой шляпе перед мольбертом в тени огромной Фудзиямы и рисовать все, что вижу. Как и ей, дети будут приносить мне нарциссы и цветущие ветки вишни. А мужчины будут умолять выйти за них замуж, но я всем буду отказывать во имя искусства.
– Вы и сейчас думаете так же? – спросил Юсукэ. Он сидел напротив меня, свободно закинув руку на спинку дивана. Зубы у него были ослепительно-белые.
– Да нет, пожалуй, – сказала я. – Наверно, было бы неплохо когда-нибудь выйти замуж.
Он задержал свой взгляд на мне еще на секунду, затем положил в кофе кусочек сахара и стал его размешивать.
– Хотелось бы взглянуть на ваши картины. У меня есть небольшая галерея. Возможно, я смог бы устроить вам выставку.