Страница 60 из 76
Дождь всё лил. За окном мелькали унылые картины природы. Дома все были как на подбор — большие, крытые блестящей от дождя чёрной черепицей. Вокруг домов в палисадниках качались стволы бамбука. В глаза била густая, сочная зелень. В Токио им настоящих бамбуковых зарослей видеть не приходилось.
— Смотри, сколько здесь бамбука растёт вокруг! — тихонько сказал Капи.
— Ага, только летом в бамбуковых зарослях водятся огромные комары — просто жуть! — шёпотом ответил Реми.
Зуд по всему телу не проходил. Может, если поехать в холодные края, блохи там сами подохнут?..
— Я варёные бамбуковые ростки терпеть не могу. Если честно, я очень привередливый: что-то из еды люблю, а что-то совсем не люблю. Например, моллюски-сидзими, моллюски-асари, креветки, каракатицу и кальмаров не ем. Тушёные бобы, бобовую пасту, подливку из тёртого ямса, редьку, корень лопушника, бананы тоже не люблю. И ставриду не люблю. Вообще рыбу недолюбливаю. Правда, солёную горбушу и вяленую каракатицу люблю. Но я постараюсь теперь не привередничать, ведь надо будет есть что дают.
— Ну, если тебе солёная горбуша нравится, то беспокоиться не о чем. Ты ведь и картошку, и карри-рис тоже любишь, так? Тогда всё нормально. Я, правда, не знаю, что русские едят, но уж, наверное, без солёной горбуши и картошки у них не обходится.
— Русские?
Вопрос Капи немного смутил Реми: рассказывать о планах переселения в Сибирь он пока не собирался.
— Это я так, к слову. А здешние, наверное, только корешки бамбука и лопают. Я тоже их не люблю. Ну, в любом случае, нам теперь особых разносолов есть не придётся, так что не беспокойся. Если тебя бэнто устраивает, то всё в порядке.
Опять всё тело стало чесаться. Реми поёжился.
— Блохи, видно, ещё остались. А у тебя как?
Капи беззаботно пожала плечами:
— Да ещё несколько штук есть, наверное.
— И не чешется?
— Да чешется… Но терпеть можно. По сравнению с крапивной лихорадкой ничего особенного… Вот Тон-тян заболел крапивной лихорадкой — такой был кошмар! У него из ушей кровь текла, дышать не мог, и всё тело и лицо распухли, как воздушный шар. Говорят, такое бывает, если есть много белковых продуктов. Хотя я вот яйца ем, молоко пью — и ничего!
Реми кивнул, вспомнив, что у них в детском доме тоже был один такой больной мальчик.
— Странное создание человек! То у него крапивная лихорадка начинается, то из-за какого-то пустяка мозги набекрень съезжают, то собака его укусит или какая-нибудь бацилла в организм попадёт… И с поезда его могут сбросить, и от мороза он запросто может умереть, и от жары… А бывает, все считают, что он такой слабенький, — но человек не сдаётся, ни за что не хочет умирать. Неизвестно даже почему… Интересно, у животных тоже бывает крапивная лихорадка?
— Животные — они обычно едят одну и ту же пищу, какую им положено. А человек разное ест и в том числе много лишнего. Это уж точно. Вот яйца, наверное, вообще есть вредно. Ганди, может, и нравилось питаться арахисом и бананами, а я ни то ни другое не люблю.
И, по-моему, только обезьяны могут есть только арахис да бананы, — мотнул головой Капи, поглядывая в окно.
— Обезьяны — они грязные и мерзкие, могут жрать всё что угодно. А человек — я имею в виду не Ганди, а обычных людей — он должен есть разное, чтобы поддерживать силы для жизни. Вон, мы с отцом там, на кладбище, бывало, и землю жевали, и мох. Но только бывают ведь и такие, которые сами хотят умереть. Ведь надо же! Повезло им — живут, не умирают. Так нет! Кто в водопад Кэгон бросается, кто, как твой отец, из-за женщины ножом закалывается с кем-то там ещё. Ты, Капи, правильно сказал, что для самоубийц надо бы заранее могилы рыть. Только непонятно, откуда столько самоубийц… Вот моя мама и вся семья, наверное, под бомбёжкой погибли, сгорели все. Я думаю, мой отец точно всё это видел своими глазами. Мне одному почему-то повезло, остался в живых. Ну вот, он меня взял с собой и стал жить там, на кладбище. Тогда, по-моему, он ещё умирать не собирался. Правда, с головой у него не всё было в порядке, он просто думать разучился, наверное. Но всё равно, благодаря ему я выжил и вырос, — заключил Реми, тоже не отрываясь от окна.
— Нам на уроках, когда о религии рассказывали, говорили, что самоубийцы попадают в ад. Так что мой папа, может быть, сейчас в аду. А твой папа, Реми, наверняка в раю, — сказал Капи таким беззаботным тоном, будто речь шла о бамбуковых ростках к ужину.
— Это вряд ли, — заметил Реми и замолчал.
— Если рай — это джунгли, то интересно, какой ад? Может быть, он тоже как джунгли? Только дождь там совсем не идёт, животные умирают… В джунглях ведь так много всяких ужасов! Малярия, пауки ядовитые, скорпионы…
Поезд тем временем катил сквозь вечерний дождь. Шумных школьников постепенно поубавилось. Проехали станции «Аябэ», «Умэдзако», «Магура»…
— Знаешь, мой отец мог бы считаться и твоим, а твой, наверное, мог бы считаться и моим… Особого значения это не имеет, кто чей отец…
Капи улыбнулась и посмотрела Реми в глаза.
— Мы с тобой одной крови, ты и я!
Реми тоже улыбнулся и кивнул. Карие глаза Капи весело блестели. Реми всем своим существом болезненно ощутил, что не может, не должен расстаться с Капи. Его чуть не бросило в дрожь. Из вагона много пассажиров разом вышло в тамбур. Послышался лёгкий скрежет тормозов, и поезд, замедлив ход, подкатил к платформе с надписью «Западный Маидзуру». Тормоза заскрежетали сильнее, состав дёрнулся по инерции вперёд, и поезд остановился. Двери открылись, и пассажиры повалили из вагона. Реми и Капи тоже вышли. Поезд должен был следовать до Маидзуру-Центра и далее до Восточного Маидзуру, но почему-то здесь, в Западном Маидзуру, почти никто в него садиться не собирался. Реми и Капи, смешавшись с толпой пассажиров, поспешили к выходу. Дождь не прекращался. Зонта у них не было, так что выйти из здания станции было невозможно. Они подошли к двери и осмотрелись. Как и везде в Японии, перед зданием станции была площадь, которая являлась также и автобусным терминалом. Сами здания станции — одни побольше, другие поменьше — тоже по конструкции везде были похожи друг на друга, так что даже служащие на этих станциях всё казались на одно лицо.
— Смотри-ка, — сказал Реми, — на том автобусе написано, что он идёт в порт. Там сказано «до волнореза». Давай поедем, что ли. Все эти путешествия в гребной лодке и холерные корабли нас уже так достали, что можно подумать о чём-нибудь другом. Как насчёт того, чтобы сесть на настоящий рейсовый теплоход?
— Это ты про тот теплоход, который мы на плакате видели? Тот, что идёт в Отару, да? Ты его имеешь в виду? — оживился Капи.
— Ага, значит, ты тоже заметил? Я ещё не знаю, сможем мы на нём поехать или нет, но давай сначала посмотрим. Пошли на автобус!
Они бегом бросились через площадь и, запыхавшись, впрыгнули в автобус, поджидавший пассажиров с открытой дверью. Минуты через три автобус дал сигнал клаксоном и тронулся. Женщина-контролёр спросила, куда они едут. Реми ответил, что до порта, отдал контролёру деньги и взял билеты. Здесь с деньгами никаких проблем не было — они годились! В автобусе, против ожиданий, оказалось много народу. Все места были заняты — пришлось стоять. Они держались за лямки, а сами раскачивались, повинуясь колебанию автобуса, вперёд-назад и вправо-влево. После долгого путешествия на поезд для них в автобусе всё было в новинку: и размер салона, и то, как он покачивается, и виды города, которые открываются за окном. Поскольку автобус, в отличие от поезда, шёл по улицам, вокруг было полно пешеходов и велосипедистов. Можно было рассматривать их лица. Можно было глазеть на магазины вдоль дороги, заглядывать сверху в окна домов. Две женщины судачили о чём-то под навесом крыши. Старик, обложившись потемневшими досками, что-то мастерил из них. Дежурный полицейский о чём-то беседовал с хозяином лавки. Рядом с автобусом по узкой полосе для пешеходов двигалась чёрная лента зонтиков. Некоторые складывали зонтики на остановке, чтобы сесть в автобус. Ребятишки бежали по грязной, покрытой лужами улице, держа в руках свои деревянные сандалии.