Страница 11 из 12
— Зачем весь этот ужас может понадобиться Иудушке?
— Ты, я надеюсь, знаешь, что он в прошлом году написал «Открытое письмо за Четвертый Интернационал»? Рано или поздно он осядет в какой-нибудь стране и разовьет бурную деятельность по созданию нового центра коммунизма в мире, и мы для него в этом ключе станем не только врагами, но и конкурентами. Поэтому он, безусловно, будет предпринимать попытки реванша, но не особенно упорные, ибо его шансы весьма скромные. В сложившейся обстановке ему нас проще уничтожить силами той же Германии. Он ведь стремится к абсолютной личной власти, пусть даже и все недовольные этим будут уничтожены. Я склонен считать рапорт товарища Тухачевского правдивым именно потому, что хорошо знаю Иудушку. Он никогда не успокоится в своем жгучем и ненасытном стремлении к власти.
Глава 8
2 февраля 1936 года. Москва. Дом на набережной.
Квартира Тухачевского.
Прошло полмесяца с момента сольного выступления «Тухачевского» в Кремле. Он числился больным и сидел дома, развлекая себя только прогулками по Болотной площади, восстанавливаясь после ранений и ожидая решения своей судьбы. Изредка приходили в гости друзья старого Тухачевского. Иногда получалось заметить внимательный взгляд одного из чекистов, что за ним присматривали. Доходило до того, что он одному такому даже ручкой помахал, мол, все нормально, я рад тебя видеть. Агаркову было чрезвычайно скучно ждать развития событий, которые не выносились на всеобщее обозрение и кипели где-то там, в глубине аппарата партии и правительства, но ничего поделать с этим он не мог. Вот и слонялся без дела, обдумывая и упорядочивая свою позицию на случай дополнительного разбирательства или серьезных допросов, что отнимало все время и силы.
Однако в этот вечер тихо подумать у Николая Васильевича не получилось. Пришел его старый боевой товарищ — Иероним Петрович Уборевич.
— Не желаешь прогуляться? Мне хотелось бы с тобой поговорить.
— Так давай поговорим в комнате. Жена нам не помешает.
— В комнате? — удивленно переспросил Иероним Петрович глядя на невозмутимое лицо Тухачевского. — Ты серьезно? — Он не верил своим ушам. В квартире наверняка все прослушивали, и такое поведение старого товарища казалось диким.
— А чего нам бояться? — усмехнулся Тухачевский. Его холодный, твердый взгляд говорил о многом, как и фраза. «Действительно, чего бояться? Ведь все и так уже вскрылось…» — пронеслось в голове у Уборевича, и он, криво улыбнувшись, принялся раздеваться.
— Что происходит? — смотря прямо в глаза, спросил Уборевич, когда они прошли в комнату и остались там одни.
— Тебя что-то конкретное волнует? — невозмутимо ответил Тухачевский с холодом в глазах.
— Да, черт побери. Волнует. — Слегка дал волю чувствам Иероним Петрович. — Что с тобой происходит? Ты разве не знаешь, что у меня часть подчиненных взяли? Военная прокуратура производит проверки по факту хищений и растраты. Пока уголовные статьи, но ты не хуже меня знаешь, чем все это закончится. Ведь ничто не предвещало этих проверок. Что за чертовщина творится?!
— Сначала твоя очередь ответить, — все так же спокойно сказал Михаил Николаевич.
— Что?!
— Кто?
— Что кто? — немного опешил Уборевич.
— Ты все отлично понимаешь, — поиграл желваками Тухачевский, наблюдая за тем, как остывал Уборевич. — Ну? — Пришлось ждать около минуты, играя в молчанку с Иеронимом Петровичем, пока тот не произнес:
— Роберт.[5]
— Почему?
— Он испугался. Мы все испугались. Ты ведь так изменился. Да еще этот непонятный разговор со Сталиным и Ворошиловым. У нас был повод усомниться в тебе. И сейчас сомнения никуда не делись, — со вполне прозрачным намеком произнес Уборевич.
— Почему же вы не довели дело до конца? Испугались?
— Да нет, — произнес Иероним Петрович. — Ведь про тебя в передовицах писали. Герой. Просто храбрый портняжка,[6] — усмехнулся комкор.[7] — Да еще лежишь ты в госпитале под усиленной охраной НКВД, а все центральное управление расследует громкое покушение. Мы похожи на самоубийц? — Уборевич немного помолчал. — Ты что, правда, их всех сам положил?
— Наверное. Скоротечная перестрелка. Они глупо подставились, а я догадался, кто они и зачем пришли, поэтому начал стрелять первым. Но меня все-таки зацепило несколько раз. Почти сомлел. Сколько их оставалось — не видел, было темно. Последнее, что я запомнил перед потерей сознания, стал взрыв моей ловушки — гранаты, которую я привязал над дверью. Примитивно, конечно, но эти лоси попались. Трое успели заскочить в комнату, так что им ударило в затылки. Головы в труху. Еще кто-то был за ними, но я не разобрал. Самого оглушило.
— За такой бой тебя к ордену нужно представить, — криво усмехнулся Уборевич.
— Какой такой? — глядя исподлобья, спросил Тухачевский, смерив собеседника очень нехорошим взглядом, а перьевая ручка, которую он до того крутил в руке замерла, да так, что Уборевич побледнел, поняв, чем может кончиться разговор.
— Миша…
— Что Миша? — тихо произнес Тухачевский таким голосом, от которого у Иеронима Петровича по спине пробежали мурашки. — Вы пытались меня убить, и теперь ты нагло приходишь в мой дом, чтобы что-то там выяснить? — сказал Михаил Николаевич и несколько минут закладывал такие трехэтажные конструкции на русском командном, что Иероним Петрович только диву давался, обычно не замечая за своим командиром подобных оборотов. — И чего теперь вы от меня хотите? — Михаил Николаевич был в неподдельной ярости, холодной и предельно опасной. Иерониму Петровичу стало страшно, искренне и неподдельно, потому как он кожей чувствовал — Тухачевский не шутил.
— Роберт вчера застрелился, — тихо произнес Уборевич, как загипнотизированный смотря на кончик перьевой ручки.
— Что? — переспросил озадаченный Тухачевский. Но спустя несколько секунд усмехнулся. — Он не забыл сделать себе контрольный выстрел в голову?
— Он с него и начал, — ответил Уборевич, вытирая предательски выступивший пот на висках.
— Заметаете следы?
— Ситуация изменилась, и я это отлично понимаю. — Иероним Петрович сделал дрожащий вздох. — Кто ты вообще такой? Тебя как будто подменили.
— Как ты заметил, смерти я не боюсь, — с легкой усмешкой сказал Михаил Николаевич.
— Верю, — кивнул комкор. — Но кто ты?
— Кто я?
— Да.
— Интересный вопрос, — хмыкнул маршал. — Вариант с Михаилом Николаевичем Тухачевским тебя не устраивает?
— Не думаю. Ты слишком изменился. Весь. Привычки. Мимика. Обороты речи. Движения.
— Тебе… вам не нравится, что я стал вести себя неправильно? Потерял интерес к делу?
— Именно.
— Но понять, почему я стал так себя вести, вы не можете?
— В точку, — кивнул Уборевич. — Объяснишь? В подмену я не верю, уже несколько раз все перепроверили. Тогда что?
— Про болезнь мою, как я понимаю, вы справки уже наводили.
— Конечно. Странное дело. Врачи сказали, что никаких предпосылок не было. У здоровых мужчин сердце просто так не останавливается. Тем более два раза подряд.
— И что, своих выводов не последовало?
— Последовали, но мы тебя хотели спросить. Зачем выдумывать?
— Все банально и просто. Я всего лишь перенервничал. Только очень сильно. Когда собрал кусочки мозаики в непротиворечивую картину, то так разволновался, что чуть ума не лишился. — Тухачевский усмехнулся. — Не понимаешь?
— Нет. Поясни. Что случилось? — произнес Уборевич. Михаил Николаевич бросил на стол перьевую ручку и, смотря прямо в глаза Иерониму Петровичу, сказал:
— Эта помесь горного козла с ослиной мочой… — Тухачевский поджал губы, демонстрируя лицом высочайшее отвращение к тому, о ком приходилось говорить, — решил принести нас в жертву. Всех нас. И меня, и тебя, и всех наших близких, и весь наш народ.
5
Роберт Петрович Эйдеман — (1895 г.р.) комкор, председатель Центрального Совета Осоавиахима.
6
Намек на известное высказывание из сказки братьев Гримм «Храбрый портняжка»: «Одним махом семерых побивает!»
7
Комкор — командир корпуса.