Страница 98 из 159
Таким образом, вина ополячения Руси, которое было главным началом разрушения Речи -Посполитой, лежит в самом русском дворянстве; посмотрев глубже, мы ее найдем в самих себе: окажется, что главным образом виною ополячения части русского народа собственный' народный порок. Сознание собственных пороков в народе всегда бывает спасительно: оно укрепляет народные силы, и народ делается способнее к энергической деятельности самосохранения и нравственного саморазвития. Может быть, это сознание пришло уже поздно. Но лучше поздно, чем никогда. Поздно для прежних отживших форм, — не поздно для дальнейшей исторической жизни в будущем. , ,
Признавая факт ополячения и окатоличения Руси собственною народною виною, мы уже должны будем сойти с точки зрения неприязни и вражды к польской народности. Между тем, известно, как часто смотрели у нас на вопрос односторонне, воображая, что русская народность потерпела от сильных ударов, против которых устоять не было у нее средств. Да и на самую народность русскую смотрели фальшиво: воображали себе тождество или прямое наследственное преемничество -этой народности, с так называемою, общерусскою, т. е. народностью высшего класса в Российской империи. Но народность, которую теряли ополяченные дворяне, была вовсе не
та, которую хотели бы некоторые писатели навязать им теперь, как их прежнее историческое достояние. Если бы те ее приняли, то отнюдь не возвратили бы народной святыни предков, а еще один лишний раз переделали, и после того могли бы еще в третий раз переделать, пожалуй, хоть в немцев. «Вестник Юго-Западной и Западной Руси>> ратует не за ту народность, которая была действительно народностью их предков и до сих пор живет в народе, а за так называемую общерусскую. В разборе статьи г. Чернышевского: «Национальная Бестактность» (где, при действительном незнании многих сторон га-лицко-русской жизни, есть однако верные взгляды, возбудившие, как нам достоверно известно, сочувствие у западных славян, которым сильно опротивело австрийское покровительство) , неизвестный критик заранее изрекал южнорусской народности и языку приговор, называя нелепостью стремление к самостоятельному их развитию. Трудно спорить об этом и впрямь и вкось. Успех и неуспех зависит, во-первых, от большей или меньшей степени свободы, какою будет пользоваться это стремление, и во-вторых, от явления талантливых писателей на этом языке. После Квитки и Арте-мовского-Гулака, это язык в литературном движении был уже не таков, как в сочинениях Котляревского, после Шев-ченка и Кулиша он подвинулся далее, чем был при Квитке. Что может на нем явиться — кто в силах пророчить? Но, во всяком случае, прав, советуя русинам держаться южнорусского языка, на котором образовалась уже литература. Мы не поставили бы «Львовскому Слову» в вину, если б оно писалось и на чистом великорусском наречии; но что же делать, если жаргон производит на наши уши впечатление, какое оставляет ёрзанье грифеля по стеклу. Отвращение к такому языку, очень напоминающему бессмертные творения Василия Кирилловича, мы вполне разделяем с автором «Национальной Бестактности». Впрочем, с удовольствием мы замечаем, что «Слово»: в последнее время, более и более покидает свою тарабарщину и усвоивает живую народную речь.
Мы излагаем наши замечания, вовсе не желая этим говорить ополяченным потомкам южнорусских дворян: будьте снова малорусами21; мы хотим только сказать, что занима-
ясь историею западной и южной Руси, не следует становиться исключительно на точку вражды православия с католичеством и русской народности с польскою, и подводить под нее все явления прошедшей жизни: а то можно как раз дойти до недобросовестного искажения фактов. Пред нами два примера тому из двух враждебных лагерей. Г. Падалица в «Виленском Вестнике» хотел во что бы то ни стало доказать, что положение хлопов было как нельзя точнее гарантировано законом. За неимением действительно существовавших законов, он прибегнул к вымышленным и указывал в Volumina Legum небывалое постановление, или давал там находящимся совсем не тот смысл, какой они имеют. В «Вестнике Юга-Западной и Западной России» мы встретили подобное, в статье: «Литва в отношении к России и Польше». Так, автору хочется доказать, что литовский князь Витольд был православный. Весьма многие — говорит он — первый раз услышат, что литовский князь-богатырь, составлявший гордость народа литовского, был сыном православной церкви. Но это подтвер'Ждает-ся словами ученого и достовернейшего польского историка Длугоша. При этом автор приводит следующее место из Длугоша: ■
«Witholdus Grodnensis dux magis modesti magisque vegeti et semper sobrii vir ingenii, et propter Rиthепоrит assistentiam, qui illi prorter vitus (читай ritus) sui identitatem magnopere officiebantur.»
Из этого места ничего понять нельзя, потому что тут нет глагола, относящегося к Витольду. Автор умышленно пропустил остальную часть периода, потому что из ее выходит противное тому, что ему доказать хочется. Длугош говорит о вражде Витольда с Скиргеллом, описывает последнего человеком жестоким и пьяным, далее рассказывает, что Витовт, опасаясь его, во-первых, потому, что он имел при себе кружок из русских, которые склонились к нему по причине одинаковости обрядов, а во-вторых, по братству его с Ягеллом, и услышав, что Скиргелло замышляет умертвить его либо ядом, либо кинжалом, или каким-нибудь другим способом, — убежал из Литвы, оставив гарнизон в Гродне и Бресте. Это место у Длугоша читается вот как:
Hunc Withaudus, Grodnensis dux, magis modesti magissque vegeti et semper sobrii vir ingenii. et propter Ruthenorum assistentiam, qui illi propter ritus suii dentitatem magnopere addicti erant et propter Wladislai Poloniae regis germanitatem, pertimiscens, et ех plerisque avisamentis proesumens Шит in suam omniumque suorum песет ferro, veneno et qualibet occasione inferendam vehementer grassari, vitae sиae ас suoruт contиltиrиs, сит A
Далее объясняется, что он убежал к мазовецким князьям, а когда ими дурно был принят, то к ордену крестоносцев. То, что автор отнес к Витовту, у Длугоша относится к Скиргеллу, врагу Витовта. Автор указывает еще на свидетельство другого историка, Виганда из Марбурга. Прибыв в ЛитВу — говорит автор — Витовт крестился в православие. Затем делается ссылка на книгу: Puscizna ро Janie Dlugoszu, to iest Kronika Wiganda z Marburga, Poznan, 1842. Стр. 304 и 305. Развернув указанные страницы в этой книге, мы нашли там следующее: на стр. 304. Sed antеquam huiusmodi dolos perferisset ut ampliorem haberet inter Cristicolas confidentiam, baptizari se fecit in Tappiow, Magisterque Wigandus supra dictus et Schultecissa de Tappiow eum ad fontem baptismatis tenuerunt; на стр. 335 тоже по-польски: Lecz nim te zdrady do skutku ' przywiodl chcac wieksze u chrzescian miee zaufanie, dal sie ochrzcic w Tapiow. Wigand, mistrz wyzej wspomniony, i wojtowa w Tapiow trzymali go do chrztu. Здесь говорится о крещении Витовта у крестоносцев: кто же может тут подозревать православное крещение? Как же автор решился указывать на источники, где совершенно противное, в надежде, что слова его примут без рассуждений и поверять источников не станут? Wet za wet. Г. Падалица и автор статьи, помещенной в «Вестнике», воюют одним оружием: они смело указывают в цитируемых источниках на то, чего там нет вовсе. Вот до чего доводит пристрастие! Неужели же, в каком бы ни было отношении, подобные средства могут принести какую-нибудь пользу?
В таком же духе написана статья г. Воронина: «0 Польском аристократическом элементе в Юго-Западной России». Странно видеть, что в 1862 году печатаются и выдаются за истину сказки, выдуманные в разные времена, а в особенности украшенные вымышленными подробностями тем, кто составил «Историю Русов>>, приписываемую архиепископу Конисскому. Автор с наивностью, достойную 1826 годов, верит не только в каменный столп Косинского, в медного вола Наливайка, в содранную кожу Павлюка, в варварские истязания Остранина (переделанного в Остряницу)', с тридцатью семью старшинами, с их женами и детьми в Варшаве. Г. Воронин остается в блаженном иеведении того, что, по свидетельству несомненных актов, Остран-ин, постыдно убежав с поля битвы, поселился в пределах московского государства в Чугуеве, а там был убит своими же козаками, не взлюбившими его за что-то на новоселье, и по смерти гетмана, ушедшими назад во владения Речи Посполитой. — Вот какие страсти рассказывает автор о сейме 1597 года: — На этом сейме — сообщает он — русские депутаты лишены были права участвовать в народных сеймах, а дворянство — права выборов и должностей правительственных и судебных; оно названо хлопством, а народ, отвергавший унию, схизматическим; велено от русских урядников отобрать все ранговые имения и передать полякам; весь русский народ объявлен бунтующим и состоящим вне законов. Неужели автор, составляя такую чушь, не знал, что существует свод сеймовых постановлений, под названием: Volumina Legum? Заглянувши туда, он мог бы поверить, действительно ли состоялось в этот год такое постановление на сейме.