Страница 64 из 159
Многие искали тогда себе счастья и возвышения, стараясь заслужить доверие и милости московского правительства, но никому так не удалось, как известному уже нам н ежинскому протопопу Максиму Филимоновичу, потому что никто так охотно не казался готовым попирать всякие так называемые права и вольности, подчинять Малую Русь московской власти и поставить ее наравне с другими старыми землями московского владения. В первых месяцах 1661 года он отправился в Москву, при покровительстве боярина Ртищева, там посвящен был под именем Мефодия в сан епископа Мстиславского и Оршанского, и назначен блюстителем митрополичьего престола. Конечно, он надеялся быть со временем митрополитом.- Дионисий, нерасположенный к Москве, не хотевший ни за что посвящаться и благословляться от московского патриарха, вопреки древним извечным правам константинопольского, не признаваем был за митрополита. Мефодия послали в Киев, дали ему на прокормление 6100 р., наградили соболями и поверили ему сумму в 14000 р. на раздачу войскам жалованья и на устройство ямов. Сверх того он еще получал деньги для подарков тем, кого, по его усмотрению, потребуется привлечь на московскую сторону. Приятель его, протопоп Симеон, писал в Москву: «Многие духовные и светские с радостью примут его (Мефодия), надеясь его заступлением многую милость Малой Руси у его царского пресветлого величества получить, и надеются на милость Божию, как его господина возвратят, вскоре послушают совета и рады его заднепровские полковники». Мефодий получил от правительства поручение наблюдать и над Сомком, и над всеми другими. До сих пор он казался другом Золотаренка; с ним заодно действовал он еще против Выговского. Теперь он стал считать Золотаренка, так же как и Самка, недостойным гетманского достоинства, но оставался наружно расположенным к Золотаренку и несколько времени относился не враждебно и к Самку; и того и другого поджигал друг да друга, а сам вошел в сношения с кошевым запорожским Иваном Мартыновичем Бруховецким, и старался доставить булаву ему. В Украине резко стояли одни против других знатные и простые, городовые и низовые; Сомко и Золотаренко, хотя соперники между собою, оба принадлежали к «значным»; то, за что стоял Выговский с своею польскою партиею, было и их целью. И они хотели шляхетства, избранного сословия между казаками; люди зажиточные замыкались в круг против черни и, несмотря на взаимные несогласия, старались сохранить свое состояние, обеспечить себя и получить такие права, которые допускали бы их обогащаться на счет громады, хотели управлять делами Украины. В Запорожье, где толпились такие, которым не везло почему-нибудь в Украине, держались за равенство, ненавидели всякое возвышение, хотели, казалось, власти черни, вместе с тем хвалилисъ преданностью царю, подозревали и рассевали подозрение в измене и склонности к Польше всех «значных». Знаменитый Сирко, прежде заступник и сторонник молодого Хмельницкого против Выговского, ненавидел Юрия за Слободище, не терпел и Самка, обзывал его изменником. Везде были толки о предстоящем избрании в гетманы; от него все ожидали или боялись того, чего желали или не желали. Выбор Самка или Золотареяка одинаковым образом казался в Запорожъи торжеством шляхетского направления. Мысль о шляхетстве, распространяясь между городовыми казаками, невальна должна была тянуть их к Польше; гадячский договор отвергнут был сгоряча; прошло довольно времени, и казаки стали в него вдумываться, и день ото дня увеличивалось число тех, которые, будучи зажиточнее других, сожалели о прошедшем, порицали свою поспешность и недогадливостъ, и желали возвращения потерянного. Козаков раздражало то, что не многим дано было шляхетство; но после чудновского договора, когда уничтожена статья гадячского договора о способе. возвышения в дворянство, сторонники поляков стали толковать, что этим теперь все козацкое сословие уравнивается в звании высшего шляхетского достоинства. Зная, что между городовыми козаками ходят такие толки, пущенные поляками, преимущественно Беневским, в Сече составили воззвание к народу и разослали по городам. Содержание этого воззвания было таково: Славное Войско Запорожское низовое остерегает всех козаков, чтобы они не верили изменничьим льстивым письмам. Не принимайте их, братья, и не поступайте подобно безбожному Выговскому, — соединитесь с нами единомышленно, чтобы басурма-ны и ляхи не утешались; а буде вы для проклятого шляхетства не захотите стать за себя, то утеряете души свои; — сами знаете, что вам, чернякам, это шляхетство не надобно: добре знаете, что ляхи не для помощи, а для погибели вашей приходят к нам, а татары хотят до остатка христиан извести.
Запорожские козаки ненавидели вообще козаков городовых; в Украине поспольство их ненавидело: не любя вообще козаков из зависти, за то, что они пользуются привилегиями, которых лишены посполитые, последние сочувствовали в этом козакам запорожцам, которые, при случае, проповедовали, что козачество должно быть достоянием всех, хотя на самом деле у тех запорожцев, которые, говоря подобное, видели для себя лично возможность возвышения над другими, было на уме другое. В Запорожья издавна находили приют те, которые принадлежали к посполитым, самовольно называли себя козаками; Запорожье, казалось, стремилось к тому, чтобы весь народ уравнять и сделать козаками. Лукавый Брухо-вецкий, задумав захватить верховную власть и разбогатеть, рассчел, что у него два средства к достижению цели. Надобно, с одной стороны, потакать зависти черных и бедных против знатных и богатых, чтобы, таким образом, вооружить народную громаду за себя против своих соперников; надобно, с другой стороны, подделаться к московскому правительству и обещать ему более, чем сговорились бы обещать Сомко и Золотаренко. У Москвы было относительно Малой Руси заветное желание закрепить ее за собою и сравнять с прочими областями своего государства; а потому, чем более какой малорус оказывался пригодным помогать этим видам, тем скорее он заслуживал у московского правительства благосклонность. Таким образом выскочил Мефодий. Будучи еще протопопом, он в своих письмах выражал желание не только потери вольностей, но даже уничтожения козацкого порядка. Москва еще не решилась на это: у ней не было к тому средств; но Москва дорожила людьми, так думающими, хотела, чтобы их было побольше на будущее время, и вот протопоп сделан епископом блюстителем, стал на одной ступени до митрополита, сделался самым доверенным лицом у московского правительства. Бруховецкий рассчел, что надобно в этом отношении подражать ему, держаться его, и писал к нй^, вероятно, с тою целью, чтобы его письмо читалось: «Явная беда нашей бедной, плача достойной, умаленной отчизне. Не хотйм мы ее оборонять от неприятеля, а только за гетманством гоняемся; паны городовые печалятся о том, как бы прибавить нового наследника Выговскому и Хмельницкому, — и кто надеялся такой измены от Хмельницкого; она явна всему свету. А ваша святыня заговариваешь изменника Сомка, который пуще цыгана людей морочит; он настоящий изменник, посылаю лист его на обличенье. Нам не о гетманстве надобно стараться, а о князе малорусском от его царского величества, на которое княжество желаю Феодора Михайловича (Ртищева), чтобы был лучший порядок и всякое обереженье, чтобы служилый народ был готов на встречу неприятелям, а что есть под панами полковниками маетности и мельницы, те взять на доходы войсковому скарбу, а нам всеми силами следует держаться крепко его царского величества: то и будет нам славно и здорово». Само собою разумеется, что в Москве должен был понравиться человек, который заявляет мысль, что лучше желать управлять в Малороссии великорусу, чем избранному по козацким правам гетману. Бруховецкий знал, что Москва, с ее осторожною политикою, не назначит великоруса управлять Малою Русью, а даст гетманство тому малорусу, который советует это сделать. О Золотаренке в письме к тому же Мефодию Бруховецкий выражался: — «Он напрасно хочет вылгать у его царского величества булаву; его на то не хватит; и прежде он многих добрых людей потерял; не такой он, чтобы войско его здесь слушало; войско в откупах не ходит; они (вообще «значные») научились на года табак откупать, а войско только за свои вольности обыкло умирать. Хотят (говорит он разом о Сомке и Золотаренке) быть гетманами над Запорожским Войском: без разума завидуют нашей луговой саломате, а мы с ними обменяемся на их городовую. Пусть бы отведали, как солона наша луговая саломата; напрасно только губят невинные души и пустошат землю, и выманивают жалованье его царского величества. Добро было бы, если бы ваша святыня изволил писать об этом к его царскому величеству, и известить меня, чтобы я Войску сказал, а то Войско сердитует, говорит: покуда нам терпеть такую неволю, что в городах гетманов ставят нам на пагубу; и прежде они ничего доброго отчизне не сделали. Васюта все о богатстве -думает — к ляхам отвезет в заплату за вольности: он уже и то у них в конституции написан; боюсь, чтобы он дурного чего не сделал.