Страница 105 из 159
«Тым-то й сталась славна страшенная козацькая сила,
Що у нас, панове-молодци, була воля й дума едина».23
Правда, яд польского аристократизма успел пройти и в козацкое звание и породил в нем много недоляшков, которые, по выражению другой песни:
«Для ианьства великого,
Для лакомства (жадности) несчастного», —
изменяли своенародным убеждениям, но этот яд не силен был заразить всю массу козачества: в эпоху Хмельницкого реестровые козаки, на которых паны надеялись до того, что посылали их сражаться против единоземцев, перебили своих старшин-недо-ляшков и пристали к Богдану, шедшему тогда еще под знаменем всенародной свободы.
К сожалению, люди, руководившие народными движениями и стоявшие выше массы по образованию, вместе с этим образованием принимали и те важные предрассудки, которые были так противны украинцам. Свобода, представляемая массой, не ясно, но в обширном смысле, в их головах под влиянием тогдашнего образования, укладывалась в польские формы прав привилегированного сословия, хотя и в виде, смягченном своенародными понятиями. Сам Богдан Хмельницкий, победивший короля Яна Казимира под Зборовом, с помощью делого народа, заключил одна-кож договор, по которому только 40 тысяч человек получали козацкие права, а остальной народ снова возвращался в подДанство. К чести и к несчастию нашего народа, он воспротивился этому энергически; через год Хмельницкий должен был откровенно потребовать у поляков совершенного уничтожения крепостного права;, разумеется, следствием такого странного, по тогдашним польским понятиям, требования была война, и эта война кончилась несчастно. для казаков. С тех пор счастие то помогало, то изменяло Хмельницкому, пока он не отдался под покровительство московскому царю на основании Переяславского договора (1654 г.).
Блестящие успехи козакав и москвитян заставили поляков предложить, в случае смерти тогдашнего короля, корону Алексею Михайловичу. Польщенный этою сделкою, московский двор позволил себе, относительно украйны, первую вопиющую несправедливость: вместо того, чтоб оградить страну, которая добровольно к нему обратилась под условием защиты от врагов, царь глухо выказал намерение отдать ее Польше по приобретении короны... Хмельницкий умер от тоски.
Тогда, чтоб доставить своей родине надлежащее место в предстоящем государственном перевороте, украинцы заключили в, 1658—1659 г. Гадячский договор, по которому Украйна, под именем Великого Княжества Русского, как независимая республика, сохраняя отдельность и самобытность внутреннего управления, судопроизводства, религиозного, гражданского, финансового и военного устройства, — соединялась с Польшею в одну Речь Посполитую; таким образом возникал союз славянских государств: Польши, Великого княжества Литовско-Русского, Великого княжества Русского и — если совершится соединение с Московиею — то и московского царства. То была первая попытка славянского союза, о котором мы, как и вы, думаем теперь. Нельзя не обратить при этом внимания, что составители Гадячского договора имели в виду просвещение народа и свободное слово: положено было завести в Украйне два университета, школы и типографии, и предоставлялось вольное книгопечатание даже и по предметам, касающимся веры.
Но самый важный, жизненный вопрос был разрешен этим договором неудовлетворительно. Как бы желая согласить старые предрассудки о необходимости привилегированного сословия — с народным требованием равноправности, составители думали достигнуть этого легким доступом к дворянскому достоинству.
По договору Русский Гетман имел право представлять к нобилитации в каждый сейм по сту человек козакав из каждого полка. Правда, это вело к тому, что целый народ мог таким образом одворяниться; но масса народа не могла сознать и принять такой тонкой меры: масса не терпела инстинктивно вообще дворянское достоинство. Договор этот, опережавший в последнем отношении польскую конституцию 3 мая 1791 года, был нарушен тотчас же и поляками, и русскими. Поляки, находясь в стесненных обстоятельствах — приняли его, но призывая — по форме сеймовой присяги — на свое отечество гнев божий в случае его нарушения, в то же время под влиянием иезуитской логики, многие из них высказывали явно надежду обмануть казаков; духовенство соблазнялось' тем, что с ним должны заседать православные духовные сановники; дворянство оскорблялось раздачею своего звания тем, кого оно привыкло называть хлопами.
С другой стороны, народ, лишь только узнал об этом, понял дело так, что хотят образовать в Украйне шляхту которая в его воображении представлялась в ненавистном польском образе. Составители договора, в числе которых отличался Немирич, русский пан, убежавший к козакам из Польши по причине религиозных своих убеждений, были перебиты. Справедливо заметил на сейме один поляк: «Когда давать дворянство, то давайте его целому народу русскому, который дорожит своим равенством: но кто захочет бросать драгоценную святыню предков на приманку грубой черни? И кому вы даете дворянство? Тем, которые смеются над нашими грамотами и гербами?»... Долго и упорно народ боролся за внешнюю независимость и внутреннюю равноправность. Но Польша и Московия, видя, что ни той, ни другой нельзя отдельно справиться с упрямым народом, решила разорвать Украйну на две половины; левый берег Днепра остался за Московиею, а правый, исключая Киева, Триполья, Стаек и Василькова, за Польшею. Это сатанинское дело разделения народа совершено в первый раз по Андрусовскому договору 1667 г., а потом утверждено через восемнадцать лет Московским миром. Украинцы все это время отчаянно боролись за свою независимость и, принуждеиные сражаться разом против москалей и поляков, в то же время не переставали простирать братскую руку к тем и другим, пытаясь как-нибудь сохранить целость своего отечества. Все было напрасно. Не помогла и отчаянная выходка 'дорошенка, призвавшего на помощь Турцию. Жители Подоли и Киевщины, не желая служить польским панам, почти все вышли из своего края. и поселились в степях, занимаемых теперь Харьковскою, частию Воронежскою и Курскою губерниями; другие пристали к Донским козакам. Бедные, не знали, что через сто лет потомки их и здесь не уйдут от панской неволи! Плодоносные поля прежнего их отечества обезлюделись мало-помалу, их захватили поляки, а народ, размножившийся в течение XVIII столетия, опять попал в такие же отношения, как в XVII. Вспомнилось былое: вспыхнула колиивщина, последняя судорожная попытка возвратить себе свободу, попытка уже разодранной Украйны. Напрасно! Скоро и Украйна, и ненавистная для нее Польша, с ее панами и шляхтою, попали под власть всероссийских государей.
Левобережная Украйна, сохраняя козацкое устройство-, издыхала в московских цепях. Чадолюбивая мать отечества, Екатерина II, уничтожила козацкие порядки, и чтоб успокоить и привязать к себе чиновников, уже и прежде значительно деморализованных московским влиянием, — ввела в Малороссию крепостное право и поработила вольный народ, с таким упорством освободившийся некогда от этого права в его польской одежде. В 1772 г. она изволила закрепить народ и в слободской Украйне, потомков тех, которые, как выше сказано, бежали туда из Подоли и Киевщины от крепостного права польского.
С тех пор Украйна молчала. Ее народность предана была презрению. Имя хохол, которое москали давали казакам от их оселедцев, сделалось синонимом дурака. Поэтический язык Украйны стал предметом пренебрежения и насмешек. Нередко сами малороссияне краснели, когда выговор их обличал южное происхождение. Украинская история или была заброшена, или представлялась- в искаженном виде, сообразно благим целям и видам правительства.
Пробуждение славянских народностей быстро отразилось в Украйне и подняло из летаргического сна народную мысль и чувство. Явилось стремление возродить умирающую под кнутом московским и штыком санктпетербургским народность и воссоздать самобытную литературу.
Но идея панславизма принялась в Украйне совсем не так, как в Москве, где она проявлялась или в стремлении уразуметь смысл тропарей и букварей, или в риторических пахвалах старомосковской Руси, под которые боязливо под-кладывалась всероссийскому престолу надежда простереть когда-нибудь царственную десницу на славянские народы и уготовать им вожделенную судьбу Украйны и Польши.' В Украйне эта идея тотчас облеклась в светлую форму федеративного союза Славян, где бы каждая народность сохраняла свои особенности при всеобщей личной и общественной свободе; вместе с тем возникло убеждение, что только этим и единственно этим путем Украйна может подняться из упадка и сохранить свой собственный, столь несправедливо и безжалостно попранный образ. Молодые люди Харьковского и Киевского университетов быстро стали проникаться этими идеями. Могло ли это ускользнуть от бдительных преследователей всяких идей при императоре Николае?