Страница 64 из 104
14 Сентября. Дупелиная высыпка.
Вот когда понятно стало, что индивидуальность есть только частица кряжа, выступающая на вид, на свет из-под земли, — иначе как же понять теперь свое литературное бессилие…
…Родные выступают в своей обыкновенности, родные — это плазма, заполняющая среду; как только кто-либо потерял связь со своим родом, непременно чувствует пустоту. Я видел этой ночью всех моих близких родных в родном доме, лицо видно было только матери, остальные были в тенях ночи, хотя тут же возле; ночь была пасхальная, мать собиралась к заутрени, а я все ее отговаривал, потому что она нездорова: «И какая твоя, мама, служба, ведь ты бываешь только в заутрени, после заутрени ты любишь разговеться — заутреня теперь кончается, оставайся, не ходи». Я стал копаться в тех заветных местечках нашего дома, откуда, бывало, в детстве няня нам нет-нет да и вытащит какую-нибудь диковинку…. И вот чудо! мне попадается там под руку почти целая шоколадная пасха, кулич, лепешки наши сдобные, пшеничные, как пекла их одна только няня, и много всего такого съедобного пасхального — какая радость! и тут же рядом лежит открытка, посланная рукою моей матери; я читаю эту открытку, в ней мама пишет, что Коля кончил земледельческую школу, а я поступил в техническое училище и год стоит 1881-й. Лида высчитывает (лица ее не видно, только дух ее), сколько же лет эта пасха, пышка и куличи пролежали, оказывается, 20 лет и ничуть, ничуть не испортились. Кто-то приходит к нам в гости, мы угощаем пасхой, куличами, объясняем, что им 20 лет. «И ничуть, ничуть не испортились!» — говорит гостья…
Отвык от чая, турецкого табаку и от жареного, вообще от мяса совершенно. Не могу отвыкнуть от чтения новых книг, и неиспользованная духовная энергия часто выходит ночью кошмарными снами.
Снилось мне сегодня, что в животе у меня 300 пар голубей и я спугнул их на какой-то зеленой долине.
17 Сентября. Вчера была у меня Map. Мих. Энгельгардт, и вот что узнал я:
Умер Блок. Ремизов опасно болен. За 1920 год умерло 42 академика, работавших по гуманитарным наукам.
На Опытной станции в Батищеве получили из Германии молотилку, и в ней оказалась записочка по-русски из Штенина: «Товарищи, я жил в Петрограде, теперь живу в Штенине, пишите мне». Прилагается адрес. Очевидно, советский эмигрант. Как в тюрьме письмо с воли в камеру, — наша Россия тюремная камера.
Говорят приехавшие из Америки, что там никто не верит худому в России и слова худого о России нельзя сказать при рабочих. Одна дама поехала оттуда в Россию, у границы ей сказали, что ее обворуют, рассердилась, но через несколько часов ее всю обворовали. А потом и все другие сюрпризы. Теперь думает утопиться.
Генерал Гурский, судивший Стесселя, поступает к нам в конторщики, говорит, что умрет с буквой ѣ.
Все почти посетители Музея, осмотрев дом, говорят: «И две старые девы жили в таком доме, пользовались таким богатством!» Почти все находятся в трансе демократической злобы и зависти. Выход из этого безнадежного душевного состояния только — сделаться самому богатым или найти в себе какой-нибудь духовный талант. Так мужики выходят на хутора и, богатея, перестают злиться на буржуев. Хорошо, если русские интеллигенты будут добиваться собственного, индивидуального мнения, — собственное мнение и есть выход на хутор, на «собинку».
Генерал сказал уверенно, что царь Николай жив, еще немного, и будет лже-Николай. Способность русского народа создавать легенду, обманываться — заменять Христа Антихристом.
Два разных мира: европейские рабочие, верящие в русскую легенду, и мы, жертвы, от которых, дымясь, расходятся на весь мир легенды.
По поводу смерти Блока.
Дух как безликое начало такая же реальность, как и материя, удивительно, что некоторые слепы на это. Я — это момент встречи духа с материей, это Я могучее, радостное и себе довлеющее. Это же Я в момент расставания с материей теряет правоту свою исключительного утверждения, все материальное наводит на него тоску, и радость тут может быть только духовная: утверждения Я в духе (или может быть потеря Себя в духе). Говорят, что Блок расстался с жизнью с злобной радостью.
Map. Мих. сказала: «Вокруг меня эта грандиозная усадьба так прекрасна, что, пожалуй, это все самое большее, что при соврем, условиях можно взять от жизни».
18 Сентября. В Пятницу ночью была страшная гроза и ливень. Природа напрягала последние силы в последней любви; на другой день стало много печальнее и так осталось — пасмурно, сыро.
На рассвете каждый день я опрокидываю над помойным ведром самовар, вытрясаю угли, при этом получается характерный, точно одинаковый звук; если бы это делала моя няня, а я мальчиком лежал в кровати, то, представляю себе, каким бы уютом веяло мне от этого звука; няня, конечно, не испытывала бы это чувство, это было бы мое, только мое чувство, рожденное все-таки от любви этой старушки к нам, выполнявшей до конца дней свой долг. Так любовь, долг и труд создавали раньше в нас это чувство уюта и привязанности к родине. И чувство уюта, вероятно, основная ценность — достижение всех «мещанских» добродетелей.
Слышал, что акад. Шахматов, умирая, радовался, что расстается с такой жизнью, и пел даже псалом. Говорят, что и многие ученые так покидают наш свет. Сколько мучеников! Имена всех их останутся, но не тех, кто в эмиграции (?). Говорят, что там потеряли всякий смысл русской действительности, в особенности Милюков.
Продов. налог все поступает и наступает. Фиск и Чрезвычайка — две единственные области советского творчества.
Все-таки был такой класс рабочих-простаков, идеалистов, которые всерьез принимали коммуну. Вообще же этот лозунг означал понятие государственности, исключающей (временно) совершенно всякий личный интерес. В военное время слово война имеет такое же значение (и тоже всегда разводится множество мародеров, спекулянтов, которые не хотят подчиняться). Война, рабочая пора, коммуна.
19 Сентября. Вчера летели массой журавли, нормальный пролет 14-го Сент. ст. ст.
Наши убирают картошку.
Генерал твердо верит, что жив царь Николай, и клянется, что не будет писать по-жидовски и умрет с буквой ѣ. Служит конторщиком, очень доволен, что его никто не трогает. (Гурский.)
Вернулся из Москвы Сергей Васильев Кириков, ему отказали в Петровском. «Как вас раньше приняли?» — спросили. «По конкурсу аттестатов». — «Ну, теперь конкурс командировок». Предпочитаются командировки от ком. партии.
Задумал написать для Батищевской оп. станции книгу о культуре с.-х. растений по материалам научным Станции в связи с народной мудростью.
Читал «Чертову Ступу» каким-то идиотам, причем выяснил для себя, что «Ч. С.» хороша.
Вот адский вопрос литературы: что же, художественное слово есть только последнее, самое вкусное блюдо обеденного стола мирной жизни или оно и в голодное время может быть так же убедительно, как пуды черного хлеба? Вот сильное слово, как хлеб: «Женщина, тебе говорю, встань!»{124} — и мертвая встает; тут слово и дело сливаются. Еще слово: «Ура!» Только в этих словах только дело, а искусства нет. Искусство есть безделие, бесполезность.
Если мне не удастся написать продолжение «Чертовой Ступы», то придется написать книгу в форме дневника, где различные худ. произведения мои будут вкраплены в страницы моей жизни.
20 Сентября. Ясно. Улетают гуси.
Разразился скандал, причем я получил удар в грудь ржаной лепешкой, Лева побледнел и сказал: «Это ад». Флейта съела лепешку. Копия отношений матери и Лиды.