Страница 46 из 83
Лицо Терборга, оживившееся во время рассказа о соседях по пансиону, снова потускнело.
— Вот и все, — сказал он довольно уныло. — А между тем уже час, и меня ждут в конторе на совещание. Надеюсь, я больше вам не нужен…
Ван Хаутем еще раз подробно повторил свои инструкции и распорядился, чтобы к Терборгу немедленно приставили охрану.
— Думаю, если вы до вечера ничего не услышите о преступниках, то позднее они попытаются проникнуть в дом, а именно к вам в четвертый номер. Я, со своей стороны, приму меры, и независимо от того, позвонят вам по телефону или нет, мы будем на страже. Внутреннюю охрану дома я, вероятно, возьму нынче на себя. Увидимся, когда все в доме лягут спать.
За завтраком Ван Хаутем в одиночестве, как генерал накануне предстоящего сражения, наметил расстановку своих сил. Ван Хохфелдт свяжется по телефону со стокгольмской полицией и договорится, чтобы, как только Фрюкберг появится в отеле «Сёдермальм», его тут же взяли под наблюдение. Об участии Фрюкберга в перевозке похищенных драгоценностей еще не известно ничего определенного, поэтому задерживать и допрашивать его пока не надо, но при первом же подозрении он должен быть арестован. Старинг с наступлением темноты сменит капрала Трёрнита на Регюлирсграхт и будет следить за уличной стороной дома. Полицейский пост на площади Рембрандта предупрежден, что уголовная полиция проводит операцию на участке вдоль канала, и ночные патрули должны особо следить за сигналами тревоги, которые могут быть поданы в том районе. Тем временем Дейкема, старший коллега Старинга, начнет собирать предварительные сведения обо всех обитателях дома, за исключением Фидлеров. Их Ван Хаутем взял на себя, так как все равно намеревался навестить австрийцев и разведать обстановку в целом. Затем Дейкема должен подготовиться к ночному наблюдению за садовой частью дома. Задания будут уточнены после того, как комиссар осмотрит дом изнутри.
Ван Хаутем хорошо знал, куда обратиться, если надо как можно быстрее получить сведения о жителях столицы, поэтому уже через час информация о Фидлерах лежала у него на столе. Подробные данные, собранные властями в 1936 году при рассмотрении ходатайства о натурализации, полностью подтвердили предположение Терборга, что супружеская чета знавала лучшие дни. Настоящее имя владельца пансиона было Эрнст фон Лауфенштайн. Совсем молоденьким офицером этот отпрыск старинного аристократического рода в 1917 году был зачислен в армию тогдашней австро-венгерской монархии. Поражение центральных держав и политическая неразбериха, последовавшая за перемирием, лишили его каких бы то ни было надежд. Обнищание семьи вынудило отставного офицера самому зарабатывать свой хлеб в Вене под вымышленным именем. Став Эрнстом Фидлером, он участвовал в учреждении какого-то банка.
Между тем политическая ситуация в стране быстро ухудшалась. Лишь ценой больших потерь Фидлер держался в стороне от интриг и сомнительных предприятий, стремившихся извлечь выгоду из борьбы революции с контрреволюцией. В Вене он встретил бежавшую из Румынии графиню Стурдза, в 1929 году при весьма романтических обстоятельствах женился на ней и покинул родину, чтобы начать новую жизнь в Америке. С тем немногим, что им удалось спасти во время переворота, в начале 1930 года они приехали в Амстердам, где Фидлер случайно встретил своего старого друга, который уговорил его осесть в Нидерландах и обеспечил ему место шефа-распорядителя в одном из крупнейших отелей. Супруги поселились на Регюлирсграхт в пансионе, принадлежавшем их соотечественнику. В 1932 году тот отошел от дел и уступил пансион Фидлеру, который оплатил покупку, прибегнув к закладной. В 1936 году он принял нидерландское подданство.
Из других источников комиссару стало известно, что Фидлер неизменно вел себя как примерный гражданин. В годы последней войны его дом служил прибежищем для многих, кто мог спасти свою жизнь, только скрываясь от немцев. Жил он скромно, получал приличный доход от своего превосходно поставленного пансиона и вскоре полностью погасил ипотечную задолженность. Короче говоря, бывший аристократ, судя по всему, прекрасно приспособился к совершенно новым условиям и в его поведении не было ничего предосудительного.
По пути на Регюлирсграхт Ван Хаутем обдумывал, как ему вести себя в доме, который играл известную роль в истории с неожиданно раскрытой пересылкой ценностей, награбленных на Ривьере. Он слишком давно занимался следственной работой, чтобы не знать, как часто внешне безупречное поведение служило ширмой для уголовно наказуемых делишек. Конечно, безопасней всего поручить перевозку контрабандных товаров тому, кто пользуется хорошей репутацией. Но, с другой стороны, ничто не указывало на связь между владельцем пансиона и коробкой с бриллиантами, адресованной «менееру из четвертого номера». Элементарная осторожность подсказывала, что нежелательно вводить Фидлера в курс всего дела. Однако ясно и другое: если довериться хозяину, обезопасить Терборга будет значительно легче. Так ничего и не решив, комиссар остановил машину на Кейзерсграхт и пешком свернул на Регюлирсграхт. Там он тотчас заметил капрала Трернита: с сигаретой в зубах, держа руки в карманах, капрал, казалось, внимательно следил за тяжелым несгораемым шкафом, который спускали со второго этажа соседнего с пансионом дома. Сыщик и виду не подал, что они знакомы, и шеф тоже молча прошел мимо.
Дверь открыл мужчина лет шестидесяти в куртке и зеленом суконном переднике. С худощавого приветливого лица на посетителя настороженно смотрели смышленые глаза, и Ван Хаутем понял, что его внешность обследована быстро и тщательно. Вполне возможно, что Бас — а это был он — со свойственной каждому истинному амстердамцу смекалкой мигом распознал в госте полицейского. Коротко поклонившись, Бас взял конверт с визитной карточкой, закрыл наружную дверь и попросил Ван Хаутема подождать — менеер Фидлер сейчас выйдет.
Комиссар остался в высоком вестибюле, облицованном белым мрамором. Прямо перед ним широкая лестница, устланная темно-красной ковровой дорожкой, вела в бельэтаж, коридор которого терялся в полумраке. Там, в глубине, должно быть, было окно, видимо выходящее в световую шахту, потому что в конце коридора справа освещалась высокая дверь кремового цвета, украшенная золоченым орнаментом в виде листьев. Справа от мраморных перил узенькая лестница уходила вниз под свод коридора в цокольном этаже. Пока Ван Хаутем пытался что-нибудь разглядеть в темноте, под сводом появился стройный, хорошо одетый мужчина с манерами и выправкой офицера отборного полка. У него было приятное, открытое лицо, седина на висках, светлые глаза и усы, коротко подстриженные на военный лад.
— Чем могу служить, комиссар?
Ван Хаутем наконец определил свою линию поведения. Если хорошее впечатление, с первого же взгляда произведенное на него Фидлером не испортится при дальнейшем знакомстве, то он будет с хозяином пансиона по возможности откровенен.
— Я хотел бы поговорить с вами наедине.
— В таком случае нам лучше пройти в мою комнату. Пожалуйте за мной.
Когда Ван Хаутем обследовал незнакомое место, он всем своим существом напряженно впитывал и анализировал мельчайшие детали окружающей обстановки. Комиссар обладал обостренным чувством пространства, и теперь, когда, пригнувшись и ссутулив широкие плечи, он спускался в цокольный этаж, его вдруг охватило странное, тревожное и неприятное ощущение. Неясная фигура Фидлера, который прошел вперед к двери в правой стене, едва обрисовывалась на фоне слабого света, бледным пятном падавшего на пол чуть дальше по коридору. И на этом пятне судорожно и неуклюже шевелилась странная тень. Хозяин пансиона приглашающим жестом открыл дверь, но комиссар никак не мог отвести глаз от изломанного, дрожащего призрака. У него мелькнула мысль, что, вероятно, лампа, тускло освещавшая коридор, находится в нише и там кто-то работает, бросая причудливую тень на белые мраморные плиты пола. Да, наверно, так и было, и вовсе это не отвратительный силуэт уродливой фигуры, которая в полумраке между зрителем и пятном света на полу исполняет какой-то гротескный танец… Ван Хаутем стряхнул с себя неприятное чувство и прошел мимо Фидлера в низкое помещение, так же как коридор погруженное в сумрак. Через два окна — они начинались на уровне груди и доходили до самого потолка — в комнату лился слабый свет пасмурного декабрьского полудня, да и тот поглощала массивная темная мебель. Все было тусклым и бесцветным, и, когда с высокого резного стула поднялась стройная дама, Ван Хаутему показалось, что перед ним возникло привидение.