Страница 8 из 31
Наверное, надо было ему что-то сказать, чтобы привести его в чувства, вернуть к реальности. Например: «Плохая погода, Лаэрт. Угнали наш автофургон. Во дворе бесплатно раздают довоенные продукты». Но нет, глупо. На ум мне не шли нужные слова. Да и поймет ли он сейчас вообще человеческую речь в этом своем зверином облике? Крайне сомнительно!
Лаэрт пригнулся и прыгнул на меня, нацеливаясь на мое горло. Почувствовать еще раз на себе укусы его зубов было свыше моих сил. Я уклонился от него и с разворота двумя сцепленными ладонями ударил ему по затылку. Лаэрт шумно всем телом упал на пол. Но всегда и во всем он отличался завидным упрямством. И сейчас он, сразу привстав, ухватил зубами за штанину моих брюк. Не выдержал и затрещал грубый материал. Чтобы он отпустил штанину, я крепко съездил его ногой под ребра. Но не удержал равновесие и, задев стол, с которого полетела пустая бутылка из-под самогона, стаканы и объедки сухарей, растянулся на полу. Недалеко от меня, постанывая, лежал Лаэрт.
«Черт! Хорошо хоть, что не оказалось свидетелей этой безобразной сцены. Не придется теперь отвечать перед управляющим» — подумал я. Неужели этот самогон довел нас до полного помутнения рассудка — в большей степени, конечно, Лаэрта — и мы не отдавали отчета собственным действиям? Но зато сейчас у меня в голове не осталось от спиртного и следа. Поэтому, наверное, все случившееся представлялось мне в столь отвратительном свете.
Я присел на корточки возле Лаэрта и похлопал его по щекам.
— Эй, приятель, слышишь? Довольно притворяться, у тебя ничего не повреждено. Ты сам виноват: считал, что будешь мне грызть мою руку, как сухарь, а я стану спокойно на тебя смотреть, улыбаться и подбадривать. К тому же ты мне порвал казенные брюки. Неизвестно еще, когда нам выдадут новую одежду.
Лаэрт не прореагировал на мои слова и продолжал лежать с закрытыми глазами. Что ж, если ему это нравится, то пускай себе лежит. На дне бутылки оставалось несколько капель самогона. Я засучил рукав свитера, вылил их, кривясь от боли, на свои раны и стянул руку носовым платком. Вид конторы завтра утром мог повергнуть в шок моих коллег-крысолосов, и я немного прибрал в ней — поставил на место стол и стулья, подмел пол. Затем, взглянул на прощание на Лаэрта — он приподнялся, и делал попытки встать — подтянул съехавшие брюки, надел куртку и с банкой машинного масла под мышкой вышел на улицу.
7
— Ничего, ничего, Хэнк, потерпи минуту. Пустяки. Я привыкла уже лечить твои раны, но пора бы быть тебе осмотрительнее, — говорила Зина, бинтуя дома на кухне мне руку.
— Всякое бывает.
— Бывает. Но с тобой, дорогой, очень часто, — покачала она головой. — Признаться, я никогда не доверяла твоему напарнику — странноватый он какой-то субчик.
— Папа, тебе больно? — то и дело спрашивала Лика, стоя поблизости и теребя свою тряпичную куклу.
Мак и Жак были тут же и внимательно наблюдали за действиями Зины и выражением моего лица.
— Не понимаю я Лаэрта. Ну, ударил бы меня кулаком по физиономии или, на худой конец, двинул бы бутылкой по голове — это куда ни шло. А то кусаться! — рассуждал я. — Чуть кусок мяса от руки не отхватил.
— Видишь, мам, большие дяденьки тоже кусаются. А ты нас за это ругаешь, — сделал вывод Мак.
— Помолчите! Что за бесчувственные дети?! Папе и без того больно, — сказала Зина. — Хэнк, зачем ты пьешь с подчиненными? Выбрал себе еще веселую компанию — Лаэрта. Он же совсем не дружит с головой. Хочется, пожалуйста, пей дома, никто не запрещает — не будешь тогда сожалеть, что тебе не проломили бутылкой голову. Удивительно, как он тебе только кость не задел? В общем, ты получил хороший урок.
— Выпили-то мы так — пустяки. Ты же знаешь, что от спиртного у меня начинаются головные боли. Но, понимаешь, работали целый день, устали, как черти, и решили вечером немного расслабиться, — произнес я в свое оправдание. — Что у нас сегодня на ужин?
— Ничем порадовать не могу — обычный ужин из концентратов. Есть зелень, сорвала сегодня в парнике. Тебе положить?
— Да.
Я поводил ложкой в густом коричневом месиве, налитом в мою тарелку, и тихо пробормотал:
— Стоит ли удивляться, что Лаэрт напал на меня? От такой пищи сам скоро будешь бросаться на живых людей.
— Что ты говоришь? — спросила она. — Я не слышу. Дети, идите играть в комнату. Не мешайте папе, дайте ему спокойно поесть.
— Лаэрт, говорю, достал для меня сухари на комбинате. Или утащил? Впрочем, не важно. Но я позабыл принести их из конторы.
— Жалко. Сухари бы нам пригодились, — сказала Зина, стоя ко мне спиной. Она хлопотала на кухне и надо отдать ей должное, получалось это у нее быстро и ловко. Помимо бесчисленных кухонных дел, на ней лежала забота о воспитании троих наших детей. Да и за парником ухаживала в основном Зина. Как она умудрялась справляться со всем этим, оставалось для меня загадкой. Потом, она была сообразительнее меня в решении чисто практических вопросов. Словом, была гораздо более приспособленной, чем я, к нынешней жизни. Однако, зная, наперечет все ее заслуги и достоинства, никаких особенных чувств, кроме признательности, я к ней не испытывал. Она это прекрасно понимала и страдала, что служило для меня постоянным укором. Ведь без нее и детей я не представлял своего существования.
— Хэнк, ты будешь заявлять на Лаэрта властям? — поинтересовалась Зина, присаживаясь на стул напротив меня.
— Шехнеру?
— Ну, наверное, ему.
— Зачем? Мне же в первую очередь и попадет за это от управляющего. Наложит взыскание с формулировкой в приказе: за организацию распития спиртных напитков на рабочем месте. Начнут после выяснять: что пили, да где раздобыли — сплошные неприятности. Лаэрт уже долго мой напарник, и мы с ним всегда ладили. Просто погорячился человек. Хотя, конечно, кусаться бы ему не следовало. К тому же повод… — махнул я забинтованной рукой. — Знаешь, он до сих пор не может смириться с тем, что его предкам из-за нехватки денег пришлось раньше моих подняться на поверхность. Какая трагедия? Мои предки за пятнадцать лет пребывания в бомбоубежище все до гроша спустили. Война всем дорого стоила. Зачем впадать в амбицию? Вон твои, Зин, предки тоже рано выбрались из бомбоубежища.
— Хэнк, причем тут мои предки! Что у тебя за скверная манера попрекать меня ими при каждом удобном моменте! Мне это уже надоело! — вспылила она.
— Честное слово, у меня в мыслях не было попрекать тебя твоими предками. Я взял их для примера. Что в этом особенного?
— Нет, но почему ты всякий раз приводишь именно их в пример? Ты упрекаешь меня ими, даже не задумываясь об этом. Они не виноваты, что у них кончились деньги.
— Господи, что творится! Нельзя и слова сказать в собственном доме, — взмолился я. — Поверь, меня совсем не волнует, как долго кто там сидел или не сидел. Какая разница? У меня и так от всяких дел голова кругом идет, — заметил я. — Расскажи лучше, что у вас новенького?
На кухню, прижимая к груди закутанную в салфетку куклу, с сумкой на плече и пилкой для ногтей в зубах прибежала Лика.
— Ты чем это занимаешься? — спросил я.
— Играю, я к маме.
— Вынь немедленно изо рта эту штуку, она грязная. Слушай, Зина, я познакомился с одной приятной женщиной — работали сегодня у нее с Лаэртом. Она дантист, занимается частной практикой. Имеет свой кабинет. Так вот, если тебе или детям надо полечить зубы, то я с ней договорюсь. Сходите.
— Как она внешне? Молодая, красивая?
— Я же объяснил: мы сегодня у нее работали. Разгоняли крыс в ее доме, и мне некогда было разглядывать хозяйку.
— Но ты же говоришь, что она приятная.
— Приятная, не приятная — какая разница? Я спрашивал тебя про зубы. Надо ли кому-нибудь из вас, их лечить?
— Спасибо, Хэнк, пока бог миловал. Но я буду иметь в виду твою приятную женщину.
— Да не моя она вовсе! — взвился я.
— Ты не нервничай. Не твоя, так не твоя, — усмехнулась Зина. — Утром опять звонили из той комиссии, которая покупает разное старье. Интересовались: собираемся ли мы чего-либо им продавать? Лучшей цены, говорят, нам все равно никто не предложит. Что ты решил?