Страница 7 из 31
— Руки у вас помыть можно? — спросил я, когда мы завершили свою работу.
— Естественно, — ответила Кларисса и проводила меня в просторную ванную комнату с обилием зеркал на стенах. Показала махровое полотенце, которым мне разрешалось вытереться. Вода из крана шла сильной струей, а не едва сочилась с грехом пополам, как у меня в доме. Поэтому я не только тщательно вымыл руки, но и как следует, ополоснул лицо.
— Теперь не бойтесь, крысы уйдут из вашего дома, — сказал я, выходя из ванной.
— Вы уверены?
— На все сто.
— Что ж, надеюсь, — протянула Кларисса мне деньги.
— Спасибо, — поблагодарил я и распахнул перед ней регистрационную книгу. — Распишитесь, у нас строгая отчетность. Правда, с улицы могут забежать случайные крысы. Но своих крыс, постоянных, у вас не будет водиться. Да, вам придется иногда вынимать их мертвые тушки из ловушек, чтоб они не успевали разлагаться. А то запах, знаете ли, от них бывает ужасный.
Мои слова ее огорчили. Немного подумав, Кларисса поманила нас за собой. На кухне, куда мы пришли, она налила нам с Лаэртом по стакану самогона. Для приличия мы сначала отказывались, говоря, что на службе нам не положено, потом чокнулись и выпили за крысиную погибель в мировом масштабе и, в частности, в ее доме. В дорогу она дала нам с собой еще одну непочатую бутылку, объяснив, что это все подношения от признательных пациентов и ничего ей не стоили. В дверях на прощание она обратилась ко мне с просьбой:
— Хэнк, вы меня крайне обяжите, если в ближайшие дни найдете свободное время и навестите меня. Понимаете, мне бы не хотелось самой заниматься вашими ловушками. Ну, вынимать из них мертвых крыс. Брр. Приезжайте, пожалуйста. А если у вас возникнут проблемы с лечением зубов, то без стеснения обращайтесь ко мне.
6
Наша контора, погруженная в непроглядный мрак, давно опустела — желающих перерабатывать не было. Впрочем, иное положение вещей меня бы удивило. Собственно, и я приехал сюда по необходимости, чтобы переодеться и взять со склада машинное масло для своей колымаги. За мной на автофургоне увязался Лаэрт.
— А долго мы провозились у этой Клариссы. «Посыпьте здесь, поставьте там, я боюсь крыс, они кушают мои драгоценные лекарства», — передразнил он ее, сидя на стуле и переобувая обувь. — Фу, мерзкая особа, с противными ужимками, а мнит-то, мнит о себе сколько. Я бы даром не согласился лечить у нее зубы.
— Она тебе и не предлагала, — хмыкнул я.
— Я этому только рад.
— По-моему, ты к ней несправедлив. Приятная молодая женщина, симпатичная. Заплатила нормально, долго не торговалась, угостила самогоном, да еще и с собой бутылку нам дала.
— Это на твой вкус она приятная и симпатичная. А по мне мерзкая особа, не хотел бы я с ней больше связываться.
— Ну и не связывайся.
— Кстати, что нам делать с этой бутылкой? Давай прикончим, что ли? Не делить же ее пополам.
Я с сомнением посмотрел на Лаэрта. Его маленькие глазки-бусинки и без принятия дополнительной дозы были налиты кровью и подозрительно поблескивали. Да и вообще не нравилось мне с ним пить: он быстро хмелел и выкидывал, бывало, всякие номера.
— Может, не нужно? Как бы после не наткнуться на службу безопасности движения.
— Ай, брось! От нас с тобой и без того разит, как от пивной бочки. Мы же пили у Клариссы, — напомнил Лаэрт. — Потом, в службе безопасности движения свои в доску ребята. Под Шехнером ходят, всегда с ними столкуемся. Они же нас знают. У меня и закуска есть — сухари. Утащил вчера с комбината.
— Ты говорил, что тебе их дали.
— Как же, держи карман шире, дадут они чего-нибудь бесплатно. Прежде удавятся. Так как, Хэнк?
— Ладно, давай, — обреченно произнес я. Все равно сейчас его было не переубедить, а работать мне с ним и дальше предстояло вместе.
С необыкновенной щедростью Лаэрт высыпал на стол целый кулек сухарей, откупорил бутылку и с педантичной точностью поровну наполнил наши стаканы. В три глотка выхлестал самогон из своего стакана, крякнул, смахнул с ресницы слезу, закусил сухарем и, обстреливая меня крошками, летевшими у него изо рта, сказал:
— Крепкая, зараза, все внутренности себе обжег. Та, первая бутылка была мягче и слабее. Интересно, из чего она гонит самогон при нынешнем-то лимите на все продукты.
— Ей приносят благодарные пациенты.
Весь день я терпел и старался не думать о головной боли и вроде бы ничего — не прихватывало сильно, но сейчас, после выпитого, у меня будто тисками сдавило виски и зашумело в ушах.
— Угу, благодарные пациенты, — кивнул Лаэрт. — Ха-ха. Нашла дураков, так я ей и поверил — сама, небось, тайком гонит по ночам. Дантист, короче говоря.
— Погоди, у самого заболят зубы, чего угодно ей принесешь, — заметил я, массируя ладонями виски.
— Обойдусь как-нибудь без нее, я на свои зубы не жалуюсь. Они у меня пока не гнилые. Давай допьем эту бутылку, — наполнил он вновь наши стаканы. — Нет, Хэнк, друг, скажи мне, почему мы вынуждены пить разную гадость? Скажи, кому это выгодно? Дантистам? Что я, рабочий человек, не имею права выпить после трудового дня что-нибудь приличное — полезное для организма? Почему я должен лакать эту гадость?
— Ты этого сам захотел.
— Разве? Да, верно. Кстати, а ты, почему не допил?
— Не проходит сразу.
— Вот и я говорю: не проходит сразу эта гадость. Чего бы им, нашим властям, не наладить бы производство нормального спиртного в полном объеме? Власть называется — все темнят, скрывают от людей. Одним дантистам от нее польза.
— Да оставь ты в покое Клариссу, — возмутился я. — Переливаешь из пустого в порожнее. Не надоело? В конце концов, она нам хорошо заплатила, опять же, бутылку с собой дала.
— Что с того? Могли бы вытянуть с нее и побольше. Но я видел, что тебе это не по душе.
— А могли бы вообще ничего не получить и проторчать весь день под землей, в бомбоубежище, — возразил я и попробовал разгрызть сухарь, но он оказался не по моим зубам. Мне оставалось только лишний раз позавидовать способности Лаэрта быстро и умело расправляться с сухарями. И это, несмотря на его маломощную скошенную нижнюю челюсть.
Лаэрт выдержал паузу, допил остатки самогона и заявил:
— Знаю, Хэнк, ты хочешь указать мне на мое место. Напомнить, что ты мой начальник. Начальник, ха. Считаешь, что я без тебя никто? Но ошибаешься, это ты без меня никто!
«Ну, началось», — поморщившись, подумал я и сказал:
— Всего доброго, мне пора.
— Нет, ты сперва выслушаешь меня! — стукнул кулаком по столу Лаэрт. — Довольно тебе задирать передо мною нос. Я же знаю, ты презираешь меня за то, что твои предки пробыли дольше моих в бомбоубежище. У моих предков просто не оказалось денег заплатить за место в бомбоубежище и их выгнали наружу. Выгнали всего через три года после окончания войны, чтобы понаблюдать, не загнутся ли они там, наверху. Но они уцелели, выжили и стали налаживать жизнь в городе. Твои дедушки с бабушками вылезли позже, на все готовенькое — и им не нужно было начинать все с нуля. Но на моих предков они всегда смотрели свысока, как на неполноценных людей. Как на придурков! Вот какое у вас мнение о нас, паразиты вы!
— Эка, парень, куда тебя занесло, — вздохнул я. — И охота тебе копаться в прошлом?
— Охота!
— Ты давай не горячись.
— Что не нравится?! Но иначе с вами, паскуды, нельзя!
Лицо Лаэрта исказила злоба. Напряженный, словно струна, он медленно, не спуская с меня остекленевших глаз, поднялся со стула. Оскалился, резко рванулся и вцепился зубами в мою машинально вскинутую руку, чуть ниже локтя. На секунду я изумленно замер и уставился на него. Нет, это было наяву: Лаэрт действительно вцепился в мою руку, а его согнутые пальцы скребли по моему свитеру. Я взвыл от острой боли — его зубы, преодолев слой одежды, вонзились в мое тело. Я потянул руку на себя — стало еще больнее. Почти одновременно с этим я двинул правым кулаком в его красное, оттопыренное ушко. Вот именно — двинул. Для нормального удара он находился слишком близко ко мне. Он все же выпустил мою руку, но тотчас впился в нее опять своими зубами. К тому же гораздо глубже и крепче. Я принялся отчаянно колотить Лаэрта, чувствуя нестерпимую боль. Я сильно треснул ему по шее, он разжал челюсти и от удара моей ноги отлетел в сторону, опрокинув стул. Но быстро поднялся и приготовился к новой атаке. Вздернутая верхняя губа обнажала два длинных передних резца, с которых каплями стекала моя кровь. Его сморщенное заостренное личико имело вид хищный и страшный. Меня даже передернуло.