Страница 34 из 40
И снова для Евгения, привыкшего к размеренной, неспешной работе ученого, время понеслось вскачь. Звонки из редакций газет, интервью, правка текстов, переговоры с редакторами, фотоснимки, встречи с избирателями… Он уже досадовал на себя за то, что ввязался во всю эту круговерть, именуемую избирательной кампанией, несвойственную ему, чуждую его характеру: наивный правдолюбец, самонадеянно поверивший, что сможет что-то сдвинуть в такой инертной, неповоротливой махине, как государственное здравоохранение. Теперь у него, столкнувшегося лишь с первой фазой вхождения во власть, опускались руки. Бывший пациент, втянувший Евгения в борьбу за депутатское кресло, ободрял, успокаивал, брал на себя какую-то часть этих бестолковых и затратных по времени тягот.
Раздражали предложения оплатить хвалебные статьи в газетах – это же реклама! «Мне реклама не нужна», – отвечал Евгений. «Как не нужна?! – спорил редактор. – Вы же кандидат, если хотите, чтобы за вас проголосовали, вас нужно соответственно преподнести!» Ответ ошеломлял представителя прессы, осведомленного о средствах, выделяемых из бюджета на избирательную кампанию: «Я не букет, чтобы меня преподносить. А не проголосуют – и не надо, переживу. Платить не буду, не хотите – не печатайте». «Вы экономите бюджетные деньги?!» – не унимался требовательный редактор. «Народные, – парировал Евгений, – а вы хотите на них не меня, а себя поддержать». «Ненормальный какой-то», – едва не вслух произнёс редактор, кладя трубку, вряд ли понимая, что наиболее нормальным из них двоих был его оппонент.
Радовали встречи с избирателями. Бедные люди богатой страны, робкие, стесняющиеся своей бедности, узнав, что он онколог, спрашивали, можно ли – в случае чего – к нему лично обратиться. «Конечно, можно», – отвечал Евгений, и это было не просто предвыборное обещание. Он жалел больных, привыкших к тому, что медицина их везде обирает, хотя онкологические заболевания в числе других, пока непобежденных, должна лечить бесплатно. Однако в клиниках и диспансерах за это требовали немалые деньги. Пожилая дама на одной из таких встреч рассказала о соседке, которая, узнав о своем смертельном диагнозе, лечиться не стала – не на что, и решила просто дожидаться конца. Евгений навестил больную на дому и вылечил, вдобавок избавив от непомерных трат. Её дети-подростки были счастливы, если удавалось помочь доктору в разных мелочах – как курьеры, расклейщики предвыборных агиток, посыльные на почту или в редакции научных журналов. На одной из агиток под портретом Евгения кто-то (возможно, сами его добровольные помощники) крупно вывел фломастером «Классный врач!»
Итог избирательной кампании Евгения ошеломил: за него, никому не известного, не «раскрученного» молодого ученого проголосовали подавляющее большинство избирателей. Олег Николаевич Шашин приобщился к еще одной стороне своей жизни – став законодателем.
Приход неожиданного гостя удивил и озадачил академика Бородина. В руководимый им институт пожаловал неизвестный ему прежде Агафангел, сотрудник некоей прославленной медицинской структуры.
– Я от академика Сухиничева, – отрекомендовался он.
«Гм…Уже академик. Однако… – задумчиво качнул головой Бородин, чей отпуск пришелся на заседание по выборам в высшие научные авторитеты. – Жаль. Не хватило, значит, черных шаров…»
Бородин извинился – якобы в связи с неотложным делом даст распоряжение секретарше, а выглянув в приемную, шепотом поручил Инге срочно вызвать Шашина и Копонева. Вернувшись, сел напротив гостя:
– Слушаю вас. Чем могу быть полезен? – Любезная улыбка не оставляла сомнений в приветливости и расположении хозяина кабинета к посланцу столь известного человека.
Агафангел улыбнулся в ответ. Он не спешил высказываться по интересующему его делу, ограничившись пока приветствиями и поклонами своего знаменитого шефа. Он вообще работал экономно, усвоив для себя простейшую истину, что беготня – дело нехитрое, поэтому был расторопен, но не суетлив, обдумывал и рассчитывал каждый свой шаг, оттого всё получалось действенно и быстро. Он и здесь чувствовал себя как дома, под гипнозом великого, как ему казалось, титула своего начальника он словно накапливал уверенность и на глазах превращался из просителя в хозяина положения. Агафангел едва закончил приветствия и похвалы работам института, как в кабинет без стука вошли Акиншин и Зотов. Они протянули Бородину какие-то бумаги – якобы на подпись, и незаметно, без проявлений недовольства со стороны начальства остались в кабинете, тихо пристроившись в углу.
– Спасибо, приятно слышать, – отозвался Бородин на комплименты гостя, – но ведь вы, наверное, не за этим пришли, не так ли?
– Да, конечно, – согласился Агафангел, – хотя одно с другим связано. Говорят, ваши специалисты даже с онкологией справляются…
Бородин ощутил словно легкий толчок в грудь. Информация, несмотря на строгую конспирацию и конфиденциальность, всё-таки просочилась, и он, как главный «поставщик» особых пациентов, почувствовал себя виноватым. Академик слышал о болезни Сухиничева и теперь уже не сомневался в цели посещения его посланца, что могло обернуться непредсказуемыми последствиями.
– Это не совсем так, – подал голос Зотов-Копонев. – Наши успехи несколько преувеличены слухами. Благодаря эво-дево, этому новому направлению науки, в котором мы сейчас работаем, иногда удается чего-то добиться.
– Вот именно! – с притворным воодушевлением воскликнул Агафангел. – Главное, что получается…
Он был не из тех, кого легко провести. Акиншин и Зотов работали в институте Бородина, и вряд ли здесь не осталось никаких следов их открытия. А уж под каким соусом это подаётся – не суть важно. И Агафангел приступил к главному:
– Хотел попутно спросить вас, нельзя ли помочь академику Сухиничеву…
Евгений с интересом разглядывал помощника своего неприятеля, искавшего его души, его посланец и не подозревал, что сидит в двух шагах от предмета своих поисков. Был он высок и худ, что вызвало в памяти Евгения школьные годы и учителя математики Мясина, комплекция которого была полной противоположностью его фамилии. Однажды, когда на урок анатомии в класс принесли скелет, озорники вставили в его зубы сигарету, надели кепку и чей-то пиджак, а вошедшей биологичке представили: «Мясин Борис Михайлович». Все зашлись от смеха. Учительница, как ни старалась, не смогла сдержать непедагогичной реакции, лишь усилиями сжав свой смех до тихого кудахтанья. Евгений улыбнулся воспоминанию.
… – тем более, что он пересмотрел свои взгляды и признал правоту Акиншина, – продолжал Агафангел. – Больше того, он на свои средства поставил охрану у дома Акиншиных в Истре – во избежание нежелательных визитов и сопутствующих этому эксцессов. И, между прочим, как в воду глядел: к его родителям уже рвались какие-то бандюки, охрана их отогнала…
Евгений слышал от Лоры, звонившей в Истру, и о подаренных кем-то охранниках, и об инциденте, но не знал, кто этот доброхот. Кто рвался к его старикам, ему было ясно, он и раньше постоянно думал о возможности подобных последствий и мучился в поисках решения, которое могло бы их предотвратить. А за него, оказывается, всё уже решили и предусмотрели, и кто бы мог подумать – его давний недруг! Агафангел тем временем выложил последний, самый главный козырь:
– Кроме того, мой шеф, благодаря личным связям, добился в Минздраве назначения клинических испытаний метода Акиншина. Вот. – Он положил перед Бородиным решение коллегии министерства, где были определены сроки испытаний и адреса клиник. – Но как теперь быть? Авторов-то нет…
– Не знаю, – развел руками Бородин. – А что с Сухиничевым? – Он ловко уклонился от развития темы.
– Мезотелиома.
– Вот наши главные специалисты, – сделал академик жест в сторону Акиншина и Зотова, – и, кстати, как раз здесь. Олег Николаевич, что скажете? Какие будут соображения?
– Никаких, – ответил Евгений. – Болезнь редкая, мы ее в своих экспериментах не рассматривали.