Страница 55 из 76
— Складывайте металл в сумки, — распорядился Баранов. — Берите этих подонков и…
— Подождите, — неожиданно шагнул вперед иерей. — Что вы собираетесь с ними делать?
— Какая разница? — удивился Баранов. — Они вам что, родня? Найдем, что делать. Они меня на такие «бабки» подсадили, что фантазия у меня будет хорошо работать. Что-нибудь придумаю.
— Я не могу вам этого позволить, — сказал Разумовский.
— Не понял? — опешил Баранов. — В каком смысле?
— Так нельзя, — сказал иерей. — Вы увозите их, чтобы судить но тем законам, которые не приняты между людьми. Я уже не говорю о том, что уподобляться им и самим становиться убийцами нельзя. Каждый человек имеет шанс на раскаяние. Даже самый отпетый негодяй. Нельзя лишать их этого шанса. Есть официальные органы, преступников нужно передать в руки правосудия, а уж там… Их судьба будет зависеть от них самих. Исправятся они, приняв наказание от людей и, раскаявшись перед Господом, или же не затронет их души страх перед наказанием иным, высшим, но этого шанса отбирать у них нельзя. Не нам их судить. Не так.
— Он что — спятил? — спросил меня Баранов. — Какое «искупление»? Какое «раскаяние»? Какие «людские законы»?
Закусив губу, я посмотрел в упрямые глаза иерея и вздохнул:
— Во всяком случае, он в это верит… насколько я помню, в Библии есть притча о заблудшей овце, отыскав и вернув которую пастух радуется больше, чем обо всем прочем не потерявшемся стаде. Я-то в это не верю, но, говорят, бывает и такое. Редко, но бывает.
— Да не хочу я его слушать! — возмутился Баранов. — Берите этих подонков и тащите их в машины…
— Нет, — сказал иерей и сделал еще один шаг вперед. — Так нельзя. Я не могу позволить вам сделать это. Нельзя так.
— Да что происходит?! — разозлился Баранов. — Кто вас вообще спрашивает? Вы у себя командуйте, а здесь моя территория, мои законы и моя власть. Ведите их в машину, я сказал!
Разумовский заслонил собой побледневших убийц и отрицательно покачал головой. Мысленно я трижды назвал себя идиотом, трижды нарек так Разумовского и встал радом с ним. Бандиты нерешительно топтались на месте, переводя взгляд с креста на груди священника на красного от злости Баранова.
— У меня и так терпение на пределе, — с угрозой предупредил он. — Вы нам помогли. Я вам благодарен. Зачем портить отношения? И из-за кого?! Из-за них? Вы ведь сейчас сами себя рядом с ними поставили, вы хоть это понимаете?
— Между вами, — невинно поправил я. — Мы на одинаковом расстоянии между ними и тобой. Такие вот дела… Игорь Викторович, я ведь его знаю, он упрямый — не уступит. Неужели тебе эти двое так уж нужны? Они и без того понесут наказание, к чему тебе лишнее дело на себя вешать? А так ты… это… благое дело сделаешь, во! Благое дело, значит, своего сердца послушав. Вот блин! Батюшка, говори лучше ты, я в этом ни фига не смыслю…
— Я тоже, — хмуро сообщил Баранов. — Это у вас блажь в голову ударила. Какая милиция? Вы о чем говорите? Это меня обокрали! Меня предали! Меня подставили!
— Дело к рассвету идет, — напомнил я, показывая на сереющее небо за окном. — Никуда они не денутся, не волнуйся. Получат все, что заслужили. А вот если выкрутятся, все отрицать начнут, адвокатов и суд умаслят и на свободу «чистыми» выйдут, вот тогда все в ваших руках.
— Нет, нет, нет! — запротестовал вцепившийся в рукав иерея Крутин. — Чистосердечно, все, как на духу, как на исповеди…
— Тьфу! — сплюнул Баранов. — Слизняки тошнотворные! И за таких вот вступаться? Уйдите с дороги!
Решившийся было «динозавр» Сева шагнул к нам.
— Стой! — окликнул его Баранов. — Шум будет, не понимаешь, что ли? Не грохать же всех четверых, право слово? Ну, мужики, ну, припомню я вам этот эпизод при случае. Последний раз спрашиваю: будем врагами расставаться или добром их отдадите?
— Лучше, конечно, добром расстаться, — вздохнул я. — И этих паршивцев для суда уберечь. Отдай их нам, Игорь Викторович… Отдай, а?
— Ненормальные! — скривился Баранов. — Блаженные! Эй мы, ублюдки! — окликнул он Белова и Крутина. — Не дай вам Бог попасться мне на глаза даже через пятнадцать лет! И я еще решения суда подожду. Надеюсь, что кто-нибудь из вас выкрутится. У Крутина, во всяком случае, точно шансы есть. Я буду ждать тебя, Толя.
— Нет! Чистосердечно… Как на духу! — заверещал тот. — Все, как было…
Баранов еще раз сплюнул и кивнул своим «динозаврам»:
— В машину, быстро!
Бандиты послушно потянулись к выходу.
— Зря вы так, — сказал нам Баранов. — Честное слово, зря. Могли бы по-доброму расстаться. Не боитесь с ними один на один остаться?
— Нет, — сказал Разумовский. — Они будут дожидаться милицию…
— Ну, смотрите, — сказал Баранов. — Вам жить… Но я буду следить за ходом дела. Если что не так — я их под землей найду, и тогда меня уже никто не остановит. Будете давать показания — меня забудьте. Не было меня здесь, понятно?
Он еще раз оглядел нас с ног до головы, раздраженно покачал головой и не прощаясь вышел.
— Как-то не везет мне с «авторитетами», — вздохнул я, через окно наблюдая за отъезжающими от дома машинами. — С «авторитетами» и священнослужителями.
— Спасибо, Коля, — серьезно сказал Разумовский.
— Угу, не за что, — отозвался я. — Подумаешь, едва не прирезали. Есть у них здесь телефон?
— В углу на столе, — услужливо подсказал Крутин. — Можно я сам в милицию позвоню? С повинной? Пожалуйста… ну что вам стоит?..
— Делайте, что хотите, — сказал я, поднимая одну из брошенных бандитами шляпных коробок. — Мне все это и так уже поперек горла стоит.
— Спасибо вам, — глухим голосом сказал Белов. — Я знаю, что вам на это наплевать. Но все равно — спасибо.
Он отошел к стене и утомленно опустился на пол, закрыв глаза. Крутин уже с азартом в голосе пытался объяснить дежурному по отделению, что он не шутник и не алкоголик, а честный и раскаявшийся убийца. Положив трубку на рычаг, он счастливо улыбнулся и сообщил:
— Поверили… Сейчас машина приедет.
— А клад-то все-таки был, — задумчиво сказал я вслух. — Был.
— Чудно все это, — отозвался иерей. — Алюминиевый клад.
Я с удивлением посмотрел на священника:
— Ты в школе учился?
— Разумеется, учился…
— Штаны ты там просиживал, а не учился, — обвинил я его. — На последней парте в морской бой играл. Говорила тебе мама: «Учись сынок, а не то священником станешь»? В каком году алюминий открыли?
— Хм-м… Кажется, в 1825, — припомнил иерей.
— А промышленное производство когда наладили?
— Не помню… Я давно это все изучал…
— Вот то-то и оно. В 1854 году, но тогда его производство было слишком дорогим. В 1888 году в Швейцарии открыли первый завод, а примерно в 1890–1895 годах алюминий был уже достаточно дешев.
— Ну?
— Гну! — рассердился я. — Фотография Игонина в каком году сделана?.. В 1907, когда производство алюминия было уже налажено в России.
— Интересно, — сказал иерей. — Но это значит, что Игонин положил эти куски металла в тайник, уже зная, что стоимость его невелика и будет падать год от года? А зачем? Пошутил? Или это какой-то особый сплав?
— Какие уж тут шутки, — улыбнулся я. — Да и никаким особым сплавом там не пахло. Алюминий как алюминий.
Я прислушался к быстро приближающемуся звуку милицейских сирен и похлопал по картонной коробке:
— Вот он — клад… А алюминий выполнял две функции: отвлекал дураков и охранял коробки от воздействия воздуха. Видишь, как сделан тайник? Надежно, добротно, без единой щели для доступа воздуха. А тот воздух, что был внутри, «съел» алюминий. Там был почти вакуум. Коробки сохранились идеально…
Две машины с «мигалками» на крышах остановились возле дома. Мускулистые ребята в форме неторопливо выбрались из них и, подойдя к окну, заглянули в помещение. Я приветливо помахал им рукой:
— Вход со двора. Там открыто.
— А дальше-то что? — заинтересованно поторопил меня иерей. — Какую ценность могут представлять эти коробки?