Страница 52 из 99
Терять свою веру Филимошин не хотел. Как известно, человеку легче упорствовать в своих ошибках, чем признать их, легче бороться с другими, чем с самим собой. Бороться с собой Филимошин был не готов. И Филимошин понимал это. Поэтому, когда в шесть часов вечера он провел Лену к заранее заказанному столику в баре «Фаворит», он не только вступал в заключительную стадию журналистского расследования, но и готовил костер для своей взбунтовавшейся «маски», для созданного им образа, который неожиданно нашел отклик где-то в глубине его души.
К его радости, в этот вечер в баре был и Врублевский. Обычно собранный и решительный, сегодня бандит выглядел более чем плохо. Отекшее лицо и мешки под красными от недосыпания глазами говорили о том, что пил он уже не первый вечер. С мрачным видом Врублевский сидел за дальним столиком и тянул вино из высокого, вместительного бокала, беспрерывно выкуривая одну сигарету за другой.
«Животное, — с отвращением подумал Филимошин. — Лишенное всяких интеллектуальных способностей, грубое и омерзительное животное, способное лишь на похоть. Вот это и есть твое настоящее лицо. А то ходил тут такой чистенький, самоуверенный, жизнерадостный… Чувствуешь свой крах? Недолго тебе гулять осталось. Моя статья уже в номере, а полковник Бородин уже отдал приказ начинать операцию, да и «шерстневцы» не дремлют. Уж они-то не упустят такую возможность… Но и до них я доберусь. До всех доберусь. Никто от меня не ускользнет, всех выведу на чистую воду. А чего вы ждали? Думать надо, когда становились богатыми и знаменитыми. На каждую известную личность свой Филимошин найдется… Ну же, посмотри на нас… Давай, поверни голову и посмотри в нашу сторону… Оторвись ты от своего стакана… Ну!..»
Словно услышав его немой призыв, Врублевский поднял голову и все с тем же мрачным видом обвел глазами зал. Наткнувшись взглядом на оживленно беседующую с Филимошиным девушку, он замер, немного помедлил и поднялся.
«Полезет драться — врежу стулом, — решил Филимошин. — А уж потом ногами забью… В конце концов я тоже драться умею. К тому же он пьян, а я в форме. Наверняка справлюсь… Но сначала лучше стулом… И по голове!.. Ох, и рискованная же у меня работа! Видели бы читатели, что мне ради них выносить приходится. Так и поседеть раньше времени недолго… Ну вот, сюда направляется… Сейчас самый ответственный момент».
Незаметно он сунул одну руку в карман, нащупывая газовый баллончик, а другой судорожно вцепился в стул, готовясь в любой момент вступить в драку. Но драться Врублевский не полез. Извинившись за прерванную беседу, он попросил:
— Разрешите пригласить вашу даму на танец?
Филимошин вопросительно посмотрел на девушку и, заметив ее колебание, поторопился кивнуть:
— Да-да, конечно… Если она не против.
— Пожалуйста, Лена, — попросил Врублевский, — Мне надо с тобой поговорить… Пожалуйста.
— Мне казалось, что мы уже обо всем поговорили, — сказала она. — К чему возвращаться на замкнутый круг?
И тут Филимошин краем глаза заметил за окном далекую, но очень характерную вспышку. Прищурившись, он вгляделся в сгущающиеся за окном сумерки и быстро поднялся.
— Прошу меня простить, — сказал он. — Я вынужден на минуту отлучиться. Заметил одного знакомого, а он мне срочно нужен… Я сейчас вернусь.
— Я могу присесть? — спросил Врублевский, когда Филимошин выбежал из бара.
— Лучше не надо, Володя, — попросила она. — Пусть уж все остается, как есть… Нет, правда, я боюсь, что станет еще хуже…
— Я все же присяду… Совсем ненадолго… Ты знаешь, что он журналист?
— Знаю. Он очень хороший человек. Я повидала немало разных людей и худо-бедно научилась в них разбираться. Он хороший человек.
— Насколько я тебя знаю, ты всегда ошибаласьвлюдях… Он не просто журналист. Это самый ушлый и беспринципный журналист в этом городе. Те, кто его успели узнать, иначе как «Мерзавчиком» и не называют.
— Прекрати! — нахмурилась она. — Не смей оскорблять моих друзей! Ты пьян и тебя замучила ревность. Ты как та собака на сене — и самому не нужно, и другим жалко дать. Нас с тобой больше ничего не связывает — не забывай об этом. И не лезь в мою личную жизнь! С кем хочу, с теми и общаюсь. Когда мне было больно и плохо, когда я была на грани нервного срыва, я потянулась к тебе за помощью, а ты меня оттолкнул. Его я не просила о помощи. Он сам это увидел и помог. Помог, как настоящий мужчина, ни на что не претендуя и ничего не прося взамен. Ну и что с того, что он журналист? Он не обидел меня ни взглядом, ни словом. Это мое личное дело — с кем дружить и с кем спать. Понял?
— Понял, — сквозь зубы сказал Врублевский. — Я понял, что помимо репортажа он еще и удовольствие получит. Вот это я понял.
— Я тебя сейчас ударю! — она даже побледнела от гнева. — Ты действительно очень изменился, Врублевский. Ты превратился в такую мразь, что с тобой и раз- говаривать-то противно… Не смей говорить о нем плохо! И никогда больше не подходи ко мне! Никогда!
— Я только хотел попросить прощения за тот разговор. Хотел объяснить, что сейчас я просто не могу… не могу рисковать теми, кто мне дорог. Я сейчас опасен.
— Это я вижу, — гневно сказала она, — Ты опасен, как любой негодяй, Врублевский. И если в прошлый раз ты меня унизил и оттолкнул, то сейчас ты меня оскорбил и разозлил… Как можно было опуститься до такого уровня, Врублевский? Ты хоть сам-то понимаешь, кем стал?
— Понимаю, — согласился он. — Стал. Поэтому и хотел попросить у тебя прощения… Я… Я работаю с бандитами, Лена. Когда я уехал из Петербурга, я прибыл сюда и пошел к бандитам. Меня приняли. Я смог подняться до определенного уровня… Со всеми вытекающими отсюда последствиями…
— Так вот оно что, — тихо сказала она, и ее гнев отступил. — Понятно… Вот откуда и эта жестокость, и эта бесчувственность. И вообще все эти изменения в тебе… Зачем ты это сделал?
— Хотел быть богатым, — пожал он плечами, — И стану богатым… А ты прости меня… Хорошо?
— Хорошо, — сказала она, — Ты… Ты береги себя. Все же я давно знаю тебя, и мне бы не хотелось… Не делай ошибок…
— Уже сделал, — кисло улыбнулся он и встал. — Поздно пить «Боржоми», когда печень отвалилась… Это все, — он обвел рукой вокруг себя, — в какой-то мере моя заслуга и принадлежит мне. И скоро все это будет принадлежать мне окончательно… Менять что-либо уже поздно… Удачи тебе. Прощай.
— Почему же так трагично? Давай будем друзьями?
Он как-то странно посмотрел на нее, повернулся и направился к выходу.
— Неприятности? — участливо спросил гардеробщик, подавая ему пальто.
— Вся моя жизнь — сплошное преодоление неприятностей, — вздохнул Врублевский. — Чтобы вылезти из одних — влезаю в другие. Умею я делать выбор, ничего не скажешь… Еще ни разу не ошибся…
— Владимир Викторович, — предупредил его гардеробщик, — там, у выхода, отирается один верзила. Знаете, такой горилообразный амбал. Кажется, он из людей Шерстнева и следит за вами. Вышли бы вы через черный ход, а то людей ваших в баре нет… Как бы чего не случилось…
Врублевский задумчиво посмотрел на выход, машинально провел рукой по костюму, но вспомнил, что пистолеты лежат дома, в тайнике. Последнее время он перестал носить с собой оружие. Особой необходимости не было, а рисковать по мелочам он не любил.
— Хорошо, — сказал он, — спасибо, Борис. Держи.
Он сунул гардеробщику десять долларов и прошел через зал к служебному выходу.
— Щедрый малый, — пробормотал гардеробщик, — Но недолго тебе деньгами сорить осталось. Скоро для тебя и десять долларов будут большими деньгами… Если вообще понадобятся.
Он спрятал деньги в карман и выглянул через окно на улицу. Отыскал взглядом громоздкую фигуру топтавшегося у выхода Миронова, посмотрел на Филимошина, оживленно беседовавшего с каким-то человеком в джинсовой куртке, и покачал головой:
— Не город, а террариум… А вот и еще одна пиранья, — усмехнулся он, посмотрев на свое отражение в оконном стекле. — Но это та пиранья, которая еще ваши косточки обглодает. Грызитесь, ребята, кусайте друг друга, рвите на части, а наше время уже не за горами. Мы терпеливые, мы подождем…