Страница 32 из 43
— Гражданин Батятин?
— Как есть, — охотно отозвался Лука.
— По приказу ревкома предписано конфисковать у вас коня.
Лука перевел недоуменный взгляд с командира на фронтовика, потом на Глашу и Ивана, вроде бы ища у них разъяснения и защиты. Удивился:
— А как же я?
— Время военное и давайте не будем. Приказ есть приказ. Показывайте, где конь.
Лука вжал в широкие плечи свою лобастую голову, сверкнув на командира с откровенной ненавистью, и прохрипел:
— Не дам!
— Корнилов! — повернулся командир к усатому красноармейцу. — Выполняйте!
Корнилов закинул за плечо винтовку и направился во двор.
Лука загородил ему дорогу:
— Не дам!
Глаша выплеснула из кринки воду и заторопилась домой. Иван неловко потоптался на месте и вернулся к своей работе. Красил наличники и никак не мог совладать с дрожью. И жаль было Батятина — все-таки свое, кровное уводили со двора. Ведь если бы уводили со двора Сериковых Буренку, Иван бы наверняка размозжил тому голову. Но наперекор этому в душе пело злорадство. Вот тебе за мою Пеганку, почти задаром увел у бабы лошадь, на сиротском горе руки погрел. А теперь сам плати сполна. Красноармейцы вывели чистых кровей орловского рысака — серого в яблоках, с еле приметными белыми чулочками на передних ногах. Конь застоялся, пританцовывал, высоко вскидывал морду. Корнилов держал его за повод и не мог скрыть восхищения — вот это конь! Иван и рот раскрыл. Никогда не видел рысака у Луки — гляди, какого красавца прятал от чужих глаз! Красноармейцы провели рысака. Следом шел командир, держа укушенную руку в полусогнутом положении.
Лука хрипел от бессильной злобы. Стоял возле открытых ворот, потрясал кулаками и кричал:
— Христопродавцы! Разбойники! Погодите ужо! Заплатите!
Когда красноармейцы скрылись из виду, Батятин сгорбился, сволок волкодава во двор и гулко захлопнул калитку.
Расхотелось Ивану докрашивать наличники, завтра доделает.
…Утром, когда солнце высушило росу и рассеяло белесый туман над заводским прудом, со станции тронулись в путь два всадника и пустили коней галопом к Верхнему заводу.
Один из них, скакавший на белом в подпалинах коне, был командиром и немалого масштаба. Была на нем полевая фуражка с зеленым околышем, а на месте кокарды виднелось невыгоревшее на солнце пятно. Перекрещен ремнями-портупеями, а сбоку болтался маузер в деревянной кобуре. Держался в седле не очень уверенно, видно, из пехоты. Зато его ординарец, скакавший на малорослой прыткой лошадке, был прирожденным конником. Молодой скуластый башкирин, несмотря на теплую погоду, был в рысьем малахае, хотя остальная одежда была на нем солдатская. За спиной подпрыгивал в такт скачке карабин.
Оба всадника свернули на Озерную улицу, пересекли Нижнегородскую, миновали дом Мыларщиковых, а потом Серикова и Батятина. Спешились у ворот дома дедушки Микиты. Всадник на белом коне привлек внимание тихой улочки. В окнах появились любопытные физиономии — кто бы это мог быть? Вчера у Луки Батятина увели рысака и застрелили волкодава. Такого еще отродясь не бывало, а потому событие обсуждалось на все лады в каждом доме. Ни одна душа не пожалела Батыза. Теперь прискакали к дедушке Миките, у которого брать-то нечего, кроме белого пушистого кота Васьки.
Всадник легко спрыгнул с лошади и бросил поводья башкирину, который тоже спешился. Поправив фуражку и потрогав пряжку поясного ремня, командир открыл калитку.
Дедушка Микита в огороде поливал парник, держа лейку обоими руками, в одной уже не хватало силы. Гостя он не заметил. Оглянулся только тогда, когда тот кашлянул. Поставил лейку в межу, обтер мокрые руки о латаные штаны и, склонив голову набок, поглядел на пришельца. Глаза видели плохо.
Но все-таки дедушка разглядел, что гость не простой — ишь сколько на груди всяких ремней, а с боку висит деревянная коробка. И сапоги добротные.
— Тебе, хороший, кого надобно? — спросил дед Микита, подходя поближе к гостю. Тот грустно улыбнулся — ох, как постарел отец, как постарел, нет, не таким мечтал его видеть Петр Никитич. Спросил, шутя:
— А кто ты сам-то будешь?
— Да вроде с утра-то Микитой Григорьевым звали.
— Ну коли с утра так звали, стало быть, ты и сейчас Никита Григорьевич по фамилии Глазков.
— А тебя-то как кличут?
— Меня? Да вот с утра-то звали Петром Никитовым по фамилии тоже Глазков.
Дед сгреб правой рукой в горсть белую изжелта бороду, вытянул морщинистую шею, вглядываясь в командира подслеповатыми глазами.
— Петруха? — голос старика дрогнул.
— Не узнал, батя?
— Да как же тебя узнаешь? Ведь сколько годов…
Раскрыл свои натруженные, нераспрямляющиеся руки для объятий Петр Никитович и притянул к себе отца. Почувствовал прикосновение отцовской бороды, пропахшей табаком.
Дед Микита так долго ждал этого момента, а Петр оказался таким незнакомым и чужим, что, обрадовавшись сыну, он вместе с тем оробел и не дал волю чувству.
Петр Никитович глядел на отца, и острая спазма сдавила горло. Десять с лишним лет не видел его. В памяти сохранился бородатым крепышом. А сейчас седой, сгорбленный, худенький. Согнула отца жизнь, высушила.
…Иван Сериков сооружал навес над крыльцом, когда услышал конский топот. Приоткрыв калитку, выглянул на улицу. Опять к Луке? Да нет, остановились у ворот Глазкова. Тот, что был на белом коне, вошел во двор, а который в малахае, остался на улице с лошадьми. Разобрало Ивана любопытство — кто бы мог? Глаша распахнула окно, спросила:
— Не за Лукой ли Самсонычем прискакали?
— К дедушке Миките.
— Уж не Петюшка ли?
— А что? — обрадовался Иван. — Дедушка давно говорил — сулился домой. Пойду-ка погляжу.
Иван застегнул ворот рубахи, пригладил на голове ершик волос. Уже вышел на улицу да вспомнил, что в галошах на босу ногу. Обул сапоги. Башкирин гладил низкорослого коня то по шее, то по морде и что-то говорил ему на своем языке. Белый рысак спокойно помахивал головой и грыз удила.
— Здорово, знаком! — сказал Иван.
— Салам! — отозвался башкирин.
— Издалека?
Башкирин глянул на Серикова темным глазом и ответил:
— Шибко далеко.
— Чей рысак-то?
— Я тебя не спрашивал, ты меня не спрашивал.
— Гляди какой сердитый! — улыбнулся Сериков и открыл калитку.
Дед Микита и гость сидели на крыльце и разговаривали. Хотя и сильно изменился Петр Глазков, но Иван узнал его. У Глазковых свое фамильное обличье — в походке, в повадках. У дедушки Микиты и сейчас проглядывала смуглость, а в молодости-то она была особенно заметна. И Петр такой же. Видно, в роду у Глазковых кто-то был из башкирского или татарского племени. Брови у дедушки остались густыми и сросшимися на переносье, хотя и поседели. А у Петра черные, но тоже густые и сросшиеся.
— Мир дому сему! — сказал Иван. Дедушка Микита повел в его сторону бровью и спросил:
— Ты, что ли, Митрич?
— Да я вот…
— Не узнал? — повернулся Микита к сыну. — Это же Ванюшка Сериков.
— Иван? — воскликнул Глазков. — А ведь слух прошел, будто тебя на фронте…
— Был слух… — подтвердил Сериков.
— Теперича две жизни проживет, — вставил дед Микита.
— Что ж, здравствуй, сосед! — подал руку Петр Никитович. Пожимая горячую Иванову ладонь, вдруг притянул его к себе и обнял. После этого положил обе руки на плечи, печально покачал головой:
— Уже седеешь! Лет на пять меня моложе?
— Пошто же? — возразил дед Микита. — Аккурат на семь. Ванюшке стукнуло семнадцать, когда ты в Уфалей-то ушел, а тебе двадцать четыре. Ну, это не к спеху, после разберемся. Айдате в избу, по такому случаю по маленькой…
— Тогда погоди, отец, надо коней во двор завести, со мной еще ординарец.
— Ну давай, места всем хватит.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Иван.
— У меня дорогой гость, а он пойдет, — проворчал дедушка Микита.
Выпили, захмелели. Дед Микита спросил сына:
— А ты, никак, шишка большая? Без слуги-то и ни шагу.