Страница 68 из 90
Командующий Юго-Западным фронтом Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко в те дни, на совещании в Купянске, подробно остановился на задачах каждой армии, участвующей в Харьковской операции.
Перед 28-й армией была поставлена задача прорвать оборону фашистов на фронте Избицкое — высота 196,8 и, овладев районом Терновая — Байрак — Купьеваха, к исходу третьего дня наступления выйти на рубеж Журавлевка — высота 204,4 — Липцы — Борщевое — Ключики.
Маршал указал задачу и нашей 13-й гвардейской стрелковой дивизии. Нам предстояло прорвать оборону противника на фронте Купьеваха — Драгуновка, овладеть районом Перемога — Рогачевка и к исходу дня выйти на рубеж хутор Красный — высота 194,5. К исходу второго дня мы должны были овладеть высотами 197,2 и 201,2.
В тот день от командующего 28-й армией генерала Рябышева я узнал, что нашим соседом слева будет 226-я стрелковая дивизия генерала Горбатова, справа — 244-я стрелковая дивизия полковника Истомина.
Нашей дивизии поручалась почетная роль: сражаться в составе главной группировки армии и первой нанести удар по вражеской обороне на этом участке фронта.
Вечером 9 мая я возвращался в штаб дивизии, в Петровское. Дорогой невольно вспомнился «грязевой поход» Игнатова, Андрийца и Чеверды: как они сумели в короткий срок одолеть эти топи? Даже теперь, в мае, после дождей черноземная грязь была совершенно непроходимой: машина перемолола тонны грязи, прежде чем удалось добраться до Петровского. Навстречу мне выбежал грузный веселый богатырь — полковник Барбин.
—
С прибытием из мокрого рейса!
Я заранее знал, что этот человек обязательно обронит какую-нибудь шутку. Деловитый и организованный, он отличался одной потешной погрешностью: с его языка то и дело срывались веселые, подчас неуместные прибаутки и пословицы. Явившись ко мне на первый доклад, он неожиданно гаркнул:
—
Едят их мухи!.. Настало время, дадим же мы фрицам парку, только без пива!
Я удивленно взглянул на него:
—
Где вы находитесь, полковник?
Он тут же четко доложил все по порядку.
Вскоре нас связало чувство, похожее на дружбу: этот офицер отлично знал свое дело.
12 мая начальник артиллерии Барбин разбудил меня в 4 часа утра. Ему не спалось. Я понимал: в дивизии он был новым человеком, а от его артиллеристов зависело очень многое. Личный состав он не успел хорошо изучить и поэтому беспокоился за исход артиллерийской подготовки. Да и меня беспокоили всяческие заботы. Как полки займут исходное положение для наступления? Не нарушена ли маскировка? Не разгадал ли противник наши планы? Казалось, все организационные мероприятия были проведены обстоятельно, и все же сердце тревожилось: не упущено ли что-нибудь?
За 11 месяцев войны мы впервые так тщательно по-настоящему готовили наступательную операцию, в ее подготовке приняло участие командование армии и фронта.
До начала наступления у меня еще было время, и я связался с командирами полков. Они доложили, что личный состав завтракает и дополучает боеприпасы; офицеры-артиллеристы находятся на передовых наблюдательных пунктах в готовности управлять огнем.
Командир 90-й танковой бригады Малышев сообщил, что материальная часть в исправности и танкисты горят желанием выполнить приказ с честью.
В пять часов утра я связался с командующим армией генералом Рябышевым и сообщил ему о готовности личного состава дивизии к наступлению.
—
Очень хорошо, — отозвался Дмитрий Иванович. — Обратите особое внимание артиллеристов на необходимость уничтожения и подавления целей противника и на одновременную атаку пехоты и танков.
Затем я позвонил моему соседу слева генералу Александру Васильевичу Горбатову. От удачных действий его дивизии зависел и наш успех. Ключевыми позициями на пути к Харькову мы считали два крупных населенных пункта: Перемога и Непокрытая. Оба они расположены
на дорожном направлении. Следовательно, наша основная задача заключались в том, чтобы сломить сопротивление противника в этих двух пунктах и открыть путь на. Харьков.
Чувствовалось, что Александр Васильевич был в хорошем настроении, он, как обычно, предложил мне при встрече сыграть с ним в шахматы. С шахматами он не расставался ни при каких обстоятельствах, и они кочевали с ним всегда.
Как-то особенно медленно тянулись минуты в ожидании начала артиллерийской подготовки. Я успел переговорить со всеми командирами полков и даже с дивизионным врачом, который сообщил мне, что все передовые медицинские пункты и медсанбат развернуты и готовы к приему раненых; медсестры с запасом медикаментов и бинтов находятся в траншеях рядом с бойцами и тоже ждут сигнала к атаке.
Вскоре дивизионный инженер Тувский доложил, что его саперные отделения проделали проходы в наших минных полях и ждут сигнала, чтобы приняться за минные заграждения противника.
Повар Виктор наконец не выдержал, взмолился:
—
Товарищ полковник, мины минами, а пельмени пельменями! Они ведь из сырой картошки приготовлены, и если сейчас не дать им хода — все пропало…
Как всегда, мы завтракали вместе: Зубков, Барбин, Борисов и я. Виктор налил нам по сто граммов, положенные наркомом. Я знал, что сейчас опять услышу от Борисова давно знакомую «молитву». Человек трезвый и строгий к себе, наркомовскую дозу он принимал только после длинной и красноречивой преамбулы. Другие молча выпьют и сразу же за еду, а Владимир Александрович осторожно поднимет стакан, прищурит глаза и начнет со вздохом:
— До чего же ты прозрачна и светла, стало быть, как божья водичка, вкусна и приятна, и особенно в эти тяжелые военные дни. Выпьешь этот полустаканчик, и словно бы кровь разогреется.
Крякнет, покачает головой, понюхает кусочек хлеба и заключит мечтательно:
—
До чего же она хороша!..
Я давно уже привык к этим церемониям Борисова, но Барбин (вот уж был любитель прибауток!) восхищенно разводил руками и от души смеялся.
Невольно подумалось, что если бы присутствовал здесь кто-либо посторонний, он, наверное, решил бы, что четверо хороших приятелей безмятежно завтракают в мирной обстановке.
Но эта безмятежность была только внешней: каждый из нас испытывал то огромное нервное и психологическое напряжение, которое человек испытывает только в решающие минуты жизни.
Минут за двадцать до начала артиллерийской подготовки Борисов ушел на КП. Я с группой командиров направился на наблюдательный пункт.
Утро было необычно ясное и тихое, и небо на востоке все гуще наливалось золотистой зарей. После дождей, которые прошли недавно, верхний слой земли уже просох, и от него веяло свежестью и запахом меда.
Под кустом орешника, в низких зарослях свежей травы
я
заметил фиалку. Наклонился и осторожно сорвал нежный ясно-голубой цветок, положил его на ладонь и показал товарищам.
Комиссар мечтательно улыбнулся:
—
Моя женушка очень любит фиалки…
Хрупкие, густо окрашенные лепестки цветочка были похожи на крылышки мотылька: словно живой, вздрагивал он на ладони, ласковый, безмятежный вестник, весны.
Я подумал, через десять минут вся эта долина закачается от грохота снарядов, но… ничего не попишешь: крови литься, а цветам цвести.
С наблюдательного пункта открывался широкий простор: глубокие долины и овраги, леса и рощи, высоты и черные полосы проселочных дорог. Справа от нас простиралась разлогая Балка-Яндела, прозванная «долиной смерти» (она простреливалась с обеих сторон), еще дальше виднелся курган, а юго-западнее большим темным квадратом чернела роща.
По горизонту четко вырисовывалась крутая высота, обозначенная на карте: ÷ 2,6. Это был ключ всей обороны противника. Сначала мы решили нанести главный удар прямо по этой высоте, однако два дня назад, после того как была проведена тщательная рекогносцировка, от первоначального решения отказались. Удобных подступов к высоте не было, и борьба за нее могла стать длительной, а это задержало бы продвижение нашего левого фланга.