Страница 52 из 90
И все же зима становилась нашей союзницей: вражеский самолет-наблюдатель висел над нами, но летчики не могли нас рассмотреть.
Это суровое бездорожье — балки, высотки, долины, овраги со снежными гребнями над обрывами, снова долины и высотки — казалось бесконечным. Вокруг никакого признака человеческого жилья. Мы словно двигались по морскому дну, — над нами зыбились, плескались и пробирали до костей хлесткие ледяные накаты пурги.
А ночью, когда метель утихла и, предвещая усиление мороза, холодные звезды проглянули из-за туч, я с огорчением узнал, что мы прошли только двадцать километров, — меньше чем половину пути.
Странное зрелище представляла собой наша колонна. Сплошь занесенные снегом, с ледяной коркой на шапках, на бровях, ресницах и усах, белые призраки в молчании вставали из сугробов, разгребали наносы, пропускали машины и пушки, барахтались и тонули в зыби снегов, и легкое облако пара плыло над ними, осыпаясь изморозью и сверкая в свете луны.
Трудно дались нам эти сорок километров, и, несмотря на все усилия, мы к заданному сроку на исходный рубеж не прибыли.
Только к вечеру 10 декабря части дивизии сосредоточились в районе Серебрянка — Третьяковка — Афанасьевское, но и думать в этот день о наступлении не приходилось: люди валились с ног и засыпали прямо на снегу.
Наш командный пункт расположился в селе Акатово. Нам, командирам, не был положен отдых. Всю ночь начальник штаба и его офицеры, комиссар и политработники находились в частях и готовили бойцов к действиям на новом направлении. А утром 11 декабря началась наша артиллерийская подготовка.
В течение тридцати минут снаряды и мины, что называется, корчевали передний край противника. Первым поднялся в атаку 96-й стрелковый полк. Стремительным фронтальным ударом он захватил село Мармыжи. Почти одновременно 16-й стрелковый полк занял село Перевалочное. Гитлеровцы не предвидели такого натиска: они отходили в морозную степь, кутаясь в краденые одеяла, постепенно накапливаясь в селах Шатилово и Васютино.
В резерве у нас оставался 283-й стрелковый полк. Вечером он двинулся в атаку на эти села и, хоть немцам очень не хотелось оставлять теплые избы, но пришлось, а в открытой степи, на ветру и трескучем морозе, воинственный пыл фашистов заметно угасал.
Как видно, гитлеровское командование придавало этому направлению важное значение. Уже утром 12 декабря оно ввело в бой свои резервы. Стало ясно, что немцы стремятся во что бы то ни стало снова овладеть селом Перевалочное — ключевой позицией широкого участка фронта.
Группе танков противника удалось потеснить наш 16-й стрелковый полк, и бой переместился на окраину Перевалочного. За танками в атаку поднялся свежий немецкий батальон. Здесь, на главной улице села, оборону заняла рота младшего лейтенанта Мелькомяна. У него было только четыре пулемета, и, экономя боеприпасы, он долго не открывал огня. Гитлеровцы уже миновали первые дома, их бронетранспортеры и танки, кромсая заборы на огородах, стремились прорваться к нам в тыл… Но вот прозвучала команда Мелькомяна: «Огонь!» — и пехота фашистов сразу же нагромоздила поперек улицы груды трупов.
Командир роты сам сел к пулемету. Немцы попятились. Он продолжал расстреливать их в упор. Минометная батарея противника сосредоточила огонь на расчете Мелькомяна. Вокруг рвались мины, засыпая пулеметчика комьями земли. Ему следовало бы сменить позицию, но в горячке боя он не подумал об этом. Не хотел терять ни минуты, пока была возможность уничтожать врага… Прямое попадание, — и пулемет отшвырнуло в сторону, а Мелькомян последним усилием воли приподнялся на колено и бросил гранату. Потом он упал, крепко обняв своего друга, бойца Ваню Серегина. Оба они были мертвы.
Но атака противника захлебнулась. Командир орудия коммунист Бураков, выйдя на открытую позицию, подбил прямой наводкой два танка врага. Остальные машины немцев повернули обратно. Они удирали очень быстро, оставляя свою пехоту.
Все же пехота противника предприняла еще одну отчаянную попытку закрепиться на окраине села. Силами до батальона немцам удалось окружить роту лейтенанта Власенко.
— Русс, сдавайся! — кричали немцы в рупор. — Вы окружены!.. Котел!..
— Мы умеем драться и в окружении! — ответил политрук Новиков. — И еще как дадим вам чертей!..
Укрываясь за стенами разрушенных домов, молодой командир Власенко сосредоточил огонь всей роты на узком открытом участке, на котором наступали два взвода немцев… Эти два взвода были начисто сметены, и рота без малейших потерь вышла из боя.
Возвращаясь из батальона на командный пункт дивизии, я встретил бригадного комиссара Грушецкого. Не помню, чтобы когда-нибудь, даже в минуты тяжелых переживаний, этот человек выглядел усталым или растерянным. А сейчас мы завершили удачный бой, и Иван Самойлович от радости пристукивал каблуками.
— Самых отличившихся воинов, Александр Ильич, ко мне, — сказал он, широко улыбаясь. — Я уполномочен вручить им правительственные награды.
Мне показалось, он шутит:
— Что вы, товарищ бригадный, ведь сейчас идет бой!..
— Вижу и… тем более! А почему нас должна смущать эта обстановка? Ведь люди заслужили высокие награды в бою? В бою они их и получат.
На окраине Перевалочного все еще гремели пулеметы, рвались гранаты, тяжело ухали мины, а в крестьянской хатенке, в трех сотнях метров от передовой, суровые, обожженные морозом и ветром бойцы в торжественной тишине, когда не слышно даже дыхания, подходили к члену Военного совета и, обнажив головы, получали из его рук ордена… Сознанием высокого долга и нерушимой клятвой звучали взволнованные слова:
— Служу Советскому Союзу…
Был вечер. Пришлось, занавесив окна, зажечь коптилку. Свет ее, густой и желтый, распространялся только над столом, за которым сидел бригадный комиссар. Трепетные тени блуждали по стенам. Углы просторной комнаты и проем двери, открытый в сени, были темны… Бригадный комиссар, строгий и сосредоточенный, негромко называл фамилию, и сдержанный голос так же негромко, взволнованно отзывался ему, и солдат выходил из полумрака к столу.
Я узнал Прокофия Канева, нашего разведчика, известного всей дивизии поистине лихими делами. Комиссар крепко пожал ему руку, обнял и поцеловал. А когда на ладони солдата засиял орден Ленина, Канев с минуту смотрел, как зачарованный, на знакомые очертания профиля, вздрогнул и прижал орден к груди.
— Мы будем гвардейцами… Гвардия Ленина победит!
Майор Василий Соколов, старший политрук Олег Кокушкин, солдаты-разведчики Иванов и Шалыгин, связист Пашин, капитан Филипп Трофимов — все они, такие разные, не похожие друг на друга, были сроднены одной чертой, которая проявлялась даже внешне — выдержкой и отвагой. Сколько раз эти воины смотрели смерти в глаза, ходили в опасную разведку за «языком», вступали в поединок с танками врага, дрались в штыковых атаках! А сейчас их обветренные лица улыбались, радость блестела в глазах: еще бы, ведь орден, врученный на поле боя, был знаком самых высоких заслуг.
Они торопились в свои подразделения. Натиск врага продолжался, и каждый из них знал свое место в бою. Сильные, волевые, они деловито уходили на ратный труд, отныне отмеченные признанием и славой. И после я не раз убеждался, что в бою у них не было мысли — жить или умереть, а была единственная мысль — о победе.
Ночью противник прекратил атаки на Перевалочное. Ему не помогли подтянутые резервы. Четыре вражеских танка сумрачно чернели на окраине села. Ветер опять гнал поземку и заметал трупы. А где-то в крестьянском домике, словно наперекор ветру, стуже, опасностям, страданиям и смерти, задумчиво, чуточку насмешливо, ласково и доверчиво пела гармонь.
Вечером 15 декабря мы с комиссаром Чернышевым были вызваны в штаб 40-й армии.
Поездка была хотя и кратковременной, а все же передышкой. Я почти ежедневно бывал в полках, батальонах, ротах. Быть может, поэтому штаб армии постепенно стал представляться мне довольно глубоким тылом.
Однако война есть война, и нередко случалось, что боец, прошедший огонь и воду, не затронутый ни пулей, ни осколком на передовой, случайно и нелепо находил свою гибель в тылу.