Страница 30 из 71
Обмениваясь с Николаем Васильевичем мнением в отношении Штроугала, я понял, что Огарков не мог однозначно оценить эту фигуру. Он прямо говорил, что нам нельзя шаблонно со своими мерками влезать в какую-либо страну, а тем более в Венгрию. Революционные преобразования в Венгрии, которые имели место после Второй мировой войны, коснулись только крупного капитала. Национализированы были только банки, промышленность, железнодорожный, автомобильный, воздушный и водный транспорт (кроме частных такси), частично сельское хозяйство и внешняя торговля. Поэтому частный сектор существует, и они его не трогают. Только одни считают, что этот сектор надо ограничивать существующими рамками, а другие хотели бы максимально расширить этим рамки, т. е. вернуться к капитализму в широком общегосударственном плане. «И неспроста, — заметил Огарков, — венгры включили в нашу программу посещение объектов частной собственности. Это сделано для того, чтобы мы восприняли их жизнь такой, как она есть».
С приходом Штроугала беседа приобрела более динамичный характер. Гречко, умеренно «подавливая» на Кадара и Штроугала, вынуждал их согласиться с тем, что расширять частный сектор собственности нельзя. В свою очередь Штроугал просил, чтобы Советский Союз шире представил свой рынок для венгерской продукции, особенно машиностроения, химической, нефтехимической, фармакологической промышленности. Отдельно ходатайствовал за сельское хозяйство.
— У нас экспортируется около 30 процентов сельскохозяйственной продукции, что составляет большую долю в наполнении бюджета страны. Около половины нашего экспорта идет на рынок Советского Союза. Однако, хотя у нас и есть соглашения на этот счет, вы часто не готовы принять нашу продукцию. Наконец, чтобы как-то прикрыть свои «дыры» и тем самым снять недовольство общества нашим строем, нам нужны кредиты, — говорил Штроугал.
Приблизительно часа через полтора Штроугал вынужден был откланяться, так как у него было назначено заседание правительства. Однако, уходя, он выразил надежду, что ему «еще представится возможность поговорить с маршалом Советского Союза Гречко».
Мы посидели у Кадара еще минут тридцать, потом начали благодарить его за встречу и прощаться. Уже перед выходом из кабинета Андрей Антонович говорит Кадару:
— Янош, ты не переживай. Знай, что мы никогда не дади м Венгрию и тебя лично в обиду. Никому не нужно повторение 1956-го года.
Прошло столько лет с тех пор, как были сказаны эти слова, однако в моей памяти они звучат так, будто это было только вчера. Но как всё преобразилось за эти годы. Ленин говорил: «В революцию играть нельзя». Очень верно сказано. Но верно и другое — нельзя ее навязывать насильно или заставлять общество принимать то, к чему оно не готово или что противоречит его интересам и сложившемуся укладу.
После визита к руководству Венгрии у нас все шло по протоколу, т. е. наша программа была наполнена военными мероприятиями. Кстати, кроме ранее перечисленного, было также посещение воинских частей, строевой смотр одного мотострелкового полка и прохождение его торжественным маршем. Это действительно выглядело очень торжественно и по-военному красиво. Венгры любят это и умеют делать и показывать со вкусом. Сопровождавший постоянно нашу делегацию министр обороны Венгерской Народной Республики генерал армии Лайош Цинеге не скрывал своей гордости за подчиненные ему войска.
В субботу мы вылетали в Москву, а накануне, т. е. в последний день нашего пребывания в Венгрии, А. А. Гречко наедине встречался с Кадаром и Штроугалом, а также отдельно с министром обороны ВНР генералом Цинеге. Остальные же члены делегации побывали у двух фермеров и в одной частной городской булочной.
Буквально в десяти километрах от Будапешта есть деревушка, где живут фермеры, которые производят мясо, в основном свинину. Все, с кем мы встречались, приветливо здоровались, кланялись, старались подойти, заговорить. Дело в другом — у крестьянина-фермера, всей его семьи все расписано по минутам, на все дни недели, в том числе и на воскресенье. Правда, в воскресенье непосредственно в хозяйстве мероприятий меньше — нет забоя, обработки туш, копчения, заготовки полуфабрикатов — фарша, отбивных и т. д. Но зато в этот день половина семьи уезжает в город на рынок торговать. Кроме того, здесь существует поверие, будто раскрывать свои секреты ведения хозяйства посторонним не надо — не повезет. И лишь крайне уверенные в себе могут согласиться на такую встречу. Кстати, такие достигают другой цели — хорошей рекламы своей продукции.
Оба хозяйства, которые мы посмотрели, располагаются под одной крышей. Большой, длинный одноэтажный дом: лицевая сторона — 10 метров и 16 метров в глубину во двор. Здание разделено вдоль на две равные части. В каждой по пять комнат: большая гостиная, большая кухня-столовая и три маленькие спальни. К тыльному торцу дома, тоже из кирпича, сделана производственная пристройка, куда можно попасть прямо из дома или со двора. В этой пристройке у каждого хозяина по 60–70 крупных свиней, которых они забивают по особому графику. Убойный пункт и место разделки туш и приготовления мяса к продаже (так сказать, цеха) находятся между жилым домом и свинарником. Все — общего пользования. Но непосредственно за свинарниками, точнее за животными, ухаживают раздельно две семьи. Так же, как и за птицей. Куры, гуси, индюшки разместились в больших клетках-вольерах. Молочных поросят фермеры сортируют: крупных оставляют себе, а что помельче — продают живыми или забивают и сдают в рестораны, с которыми у них есть договора. При усадьбе 0,8 га отведено под огород, сад и виноградник — это только для себя, и тоже разделено пополам. Кроме того, имеют небольшое, в два гектара поле, где выращивают в основном кукурузу для свиней и птицы и немного овса. Держат одну лошадь на двоих, а коровы нет — молоко и молочные продукты берут в своем деревенском магазинчике, куда продают свою продукцию крестьяне этой же деревни. Однако хоть под одной крышей и два хозяина (и у каждого свое хозяйство), но это фактически родня. В одной половине дома живут отец, мать (обоим за 50 лет), сын с женой (около 30 лет каждому) и два внука 10-ти и 12-ти лет. Во второй половине — старший сын с женой, тещей, 16-летней дочерью и 13-летним сыном. Все без исключения трудятся — встают до восхода солнца, а в 9–10 вечера все уже в постели. В общей системе труда менее всего загружена дочь. Она — невеста и не должна огрубеть до появления семьи.
У обеих семей в общем пользовании имеется техника: маленький трактор с набором различных прицепных сельскохозяйственных орудий (плуг, борона, сеялка, культиватор, косилка и т. д.); старый легковой автомобиль «Мерседес» с дизельным двигателем, прицеп к нему; траворезка — готовит траву в пищу для всех видов животных. Во дворе у каждого отдельно стоит амбар для зерна, сена, сельскохозяйственного инвентаря. Там же и вход в подвал, где хранятся: вино — в одной стороне, а соления и копчения — в другой.
Обе семьи, конечно, оказывают друг другу помощь. Но самое поразительное то, что этот труд вошел в традицию, стал обычным. Однако он совершенно не оставляет времени для пищи духовной. А дети? Да, они ходят в школу, учатся. Но взрослые дети встают вместе с родителями и многое делают по хозяйству, прежде чем идти в школу (так же и по возвращении с занятий). Конечно, трудиться в коллективном хозяйстве, на мой взгляд, значительно легче и оно не подвержено испытаниям судьбы. Даже в период нашего посещения все действовали, как роботы, хотя и улыбались нам, но ни на минуту не отвлекались от работы. Лишь хозяин позволил себе это. Он рассказывал нам все подробно, степенно и с гордостью. Но при этом успевал чем-то кому-то помочь. А если учесть, что хозяин и хозяйка одновременно являются и зоотехниками, и ветеринарами, и акушерами, и агрономами, то можно себе представить, насколько непроста жизнь фермера.
У второй семьи схема жизни и работы такая же.
Я подробно описал все это из двух соображений: во-первых, показать читателю, что уже тогда у меня было полное представление о фермерском, специализированном на производстве мяса хозяйстве и, во-вторых, как бы кто меня ни убеждал в преимуществе частного хозяйства в сравнении с коллективным, — я никогда в это не поверю.