Сашенька

Может, Беня не такой уж и негодяй?

— Подожди минутку, Галя, — наконец сказала она.

Галя, хихикая, остановилась.

— Товарищи, нам необходимо решить, действительно

ли мы хотим, чтобы он написал статью в «Советскую

женщину».

Клавдия заметила, что Гольден вместе с Эренбургом

и Бабелем был членом советской делегации на

Конгрессе писателей в Париже в 1936 году. А в 1937

году принимал участие в мероприятиях, посвященных

столетию со дня смерти Пушкина.

— Его рассказы невозможно забыть, — сказал

Кальман, крутя на пальце свои седые локоны. Сашенька

вспомнила, что некоторые видные военные, с

которыми Беня общался, были разоблачены как враги

народа и расстреляны в 1937—1938 годах. Его

заступник Горький умер, многие писатели были

осуждены.

— Но что написал Гольден за последнее время? —

спросила она.

— Может, это своеобразный протест против партии?

Или это указание культсовета со Старой площади?

— Я позвоню Фадееву, — ответила Клавдия. — И в

Центральный комитет, в культаппарат Жданова.

— Предложение принято. Клавдия, о чем бы вы

хотели, чтобы он написал?

— Например, о бисквитной фабрике «Большевик»,

которая изготовила самое большое в мире шоколадное

печенье в форме танка на день рождения товарища

Ворошилова. Гольден мог бы поговорить с рабочими и

выяснить, как коммунистическая смекалка помогла им

создать из печенья дуло пушки…

Фабрика

«Большевик»

гремела

на

страницах

журнала,

однако

Сашенька

нахмурилась,

когда

представила, что скажет Беня о статье про печенье, его

форму и размер…

— Или, может, о танцах? — предложила Клавдия. —

Под моим непосредственным руководством.

— Товарищ, вы сами предлагали куда более

интересные темы,

— ответила Сашенька. — Помните заседание нашего

женсовета? Вы предложили статью о детдоме для

детей врагов народа!

— Это

животрепещущая

тема

классового

исправления и перековки личности, — подтвердила

Клавдия.

—

Это как раз тема для серьезного писателя. Мы

отведем под это целый разворот, пять тысяч слов. Я

слышала, что детдом — отличное место, что многих

детей усыновили советские семьи. Что ж, товарищи,

стоит мне просить его написать очерк о детском доме

им. Ф. Э. Дзержинского, где воспитываются дети

изменников Родины?

Сашенька почувствовала усталость. Было уже семь

вечера, а Карло проснулся в шесть утра и залез к ней

в постель. За окном Москва окрасилась багрянцем

летнего вечера. Несмотря на пятилетний план и

здания, где вовсю кипела работа, было что-то в этой

сцене старомодное. Улицы были пустынны, машины

редки. По Петровке неслась конная повозка с овощами.

— Спасибо, товарищи! Решение принято. — Ее

коллеги покинули кабинет. — Галя?

— Окончательный приговор, товарищи? — пошутила

Галя, высовывая голову из коридора.

— Пригласите его, а сами можете идти домой.

Минуту спустя Беня Гольден уже стоял у Сашеньки в

кабинете.

— Я не могу разговаривать в этом пропахшем

чернилами бюрократическом морге! — воскликнул он

своим скрипучим голосом. — На улице так хорошо, что

хочется петь. Идемте со мной!

Уже намного позже, когда у нее было достаточно

времени, чтобы прокрутить в голове эти мгновения,

Сашенька поняла, что с этого все и началось: она пошла

с ним к лифту, удары сердца гулко отдавались в ушах,

потом остановилась.

— Беня, я кое-что забыла у себя на столе. Надо

забрать. Извините!

Она оставила его в коридоре и побежала в свой

кабинет. Прикоснулась пальцами к губам, посмотрела

на свой стол, на фотографии Вани и детей, на

телефоны, на гранки, — на все, что было для нее

дорого. Она уверяла себя, что этот индюк не принесет

ей ничего хорошего. Он груб, неотесан и лицемерен,

он даже не член партии и ничего не боится, хотя

стоило бы. Ей не следует идти с ним.

Потом, полностью отдавая себе отчет в том, что

происходит, однако не в силах остановиться, она

повернулась и пошла назад — туда, где ждал ее Беня

Гольден.

10

-Это одно из тех редких мгновений, когда никто не

знает, где мы,

— сказал Беня Гольден, когда они гуляли по

Александровскому саду вдоль красных стен Кремля,

которые устремлялись вверх и вонзались в розовое

небо.

— Знаете, иногда вы кажетесь мне таким наивным

для писателя, — живо ответила Сашенька, вспоминая

его глупые реплики в разговоре на даче. — Мы оба

довольно известные личности и гуляем в самом

известном городском парке.

— Это правда, но за нами никто не следит.

— Откуда вы знаете?

— Я никому не говорил, что иду к вам, я никому не

говорил, что приглашу вас на прогулку по Москве. Я

шел домой к жене, а вы собирались к мужу. Поэтому

нет причин за нами следить. Ваши коллеги искренне

считают, что мы обсуждаем статью у вас в кабинете.

Если бы органы поинтересовались, то решили бы, что

мы, как обычно в это время, идем по домам.

— Но мы же туда не идем!

— Именно, Сашенька, если разрешите вас так

называть. В любом случае, в кепке меня никто не

узнáет. — Беня надвинул свою кепку и низко наклонил

голову.

— Теперь вас точно узнáют, — заметила она, глядя

на ниспадающие пряди его белокурых волос.

— Оглядитесь вокруг. Сегодня в парке гуляет вся

Москва. Неужели вам никогда не хотелось избавиться

от своих обязанностей? Хотя бы на час.

Сашенька вздохнула.

— Всего на час.

Успокаивающий легкий ветерок ласкал ее кожу,

забирался под белое платье, надувая и колыша

прохладный хлопок, — она чувствовала себя парусом

на ветру. Гольден шел быстро, говорил еще быстрее,

она едва поспевала, чуть ли не бежала за ним на

своих высоких каблуках.

Она задумалась о долге. У нее был муж, обычный,

работящий, успешный, и двое подвижных веселых

херувимов — воплощения здоровья и счастья. Им

принадлежали

две

квартиры,

дача,

огромные

апартаменты в розовом здании на Грановского,

известном как пятый Дом Советов. Имелась и прислуга:

Каролина — няня и кухарка в одном лице, садовники,

шофер. Были Ванины родители, которые жили с ними

в одной квартире и требовали постоянного внимания,

особенно Ванина мать, которая весь день сидела во

дворе и сплетничала слишком громким голосом. Она

подумала о престижной и ответственной должности

мужа, о своей работе в женском комитете и парткоме.

Все много работали: нависла угроза войны, необходимо

было построить новое социалистическое общество; все

пережили трагедию и горечь утрат, многих поглотили

волны революции.

Сегодня, как почти всегда, Ваня будет работать всю

ночь до рассвета — большинство так работает, а спят,

когда спит генсек. Ваня рассказывал ей, что они просто

сидят за своими письменными столами и ждут, когда по

вертушке передадут: «Генсек только что вышел из

кабинета и поехал на “ближнюю дачу”».

Сейчас происходило что-то важное. После Мюнхена

Сталин менял свою внешнюю политику и своих

министров.

Это

должно

было

отразиться

на

положении в Европе, но это также касалось и лично

Вани: он был одним из тех, кто осуществлял эти

перемены в Наркоминделе.

Как всегда, когда он хотел рассказать что-то по