Страница 32 из 57
Когда Сергий вышел за ворота, небольшой отряд уже скрылся в заросшей тальником ложбине. Но вот вдали, на взгорье, появилась фигура передового всадника. Статный, в развевающемся на ветру алом плаще, на снежно-белом коне, Дмитрий удивительно похож был в этот миг на святого Георгия-змееборца, каким его обычно изображали русские иконописцы. Привстав на стременах, князь издали помахал на прощанье рукой и, хлестнув коня, окончательно скрылся из глаз…
Благословение великого старца, несомненно, укрепило доверие московского простонародья к своему князю, решимость ополченцев насмерть стоять под стягом внука Калиты. Авторитет радонежского игумена позволил высоко поднять знамя "священной войны".
Глядя на монахов-воинов, каждый вспоминал известное изречение апостола Павла: "Если Бог за нас, кто против нас?" (Римлянам, 8, 31). Эти слова вселяли надежду, укрепляли малодушных. Не случайно в середине века их часто писали на лезвиях клинков, на медных боках колоколов.
Далеко не все литературные произведения, посвященные Куликовской битве, сохранили рассказ о поездке князя Дмитрия к Сергию. Это позволяет некоторым историкам оспаривать достоверность события. По их мнению, легенда о Пересвете и Ослябе была создана церковными писателями первой половины XVI в.
Такое суждение, основанное на цепи спорных умозаключений и предположений, нельзя признать убедительным. "Забывчивость" источников в данном случае вполне понятна: большинство древнерусских писателей были церковными людьми. Участие монахов в битве представлялось им чем-то странным, противозаконным. Оно было понятно и необходимо именно в те особые, необычные дни, предшествовавшие великой битве. Но как только забылась сама атмосфера "священной войны", присутствие монахов в войсках князя Дмитрия стало казаться церковным книжникам неуместным. Переписывая старые летописи, они опускали этот необычный сюжет. Только произведения фольклорного, светского характера — "Сказание о Мамаевом побоище" и "Задонщина" — сохранили с разной степенью полноты сообщение о монахах-ратоборцах.
20 августа 1380 г. московские полки выступили в поход. Этому предшествовал торжественный молебен в Успенском соборе, посещение князем могил предков в храме Михаила Архангела. Путь русского войска лежал на юг. Там, в верховьях Дона, неторопливо передвигался со своей армией Мамай, поджидавший идущего ему на помощь Ягайло.
Уже в пути были получены грамоты от Сергия. Глашатаи читали их перед полками. Старец благословлял все русское войско, сулил ему победу над "погаными". Тех, кто уцелеет в битве, ожидает слава, а тех, кому суждено погибнуть, — венцы мучеников.
Очень трудно восстановить детали похода князя Дмитрия навстречу Мамаю и увенчавшего этот поход победного сражения — Куликовской битвы. Три главных источника, повествующие об этих событиях, — "Летописная повесть", "Задонщина" и "Сказание о Мамаевом побоище" — во многом противоречат не только друг другу, но и самим себе: в списках каждого из них есть существенные разночтения. Дело еще более усложняется тем, что все эти источники дошли до нас не в "авторском экземпляре", а в вольных копиях, изготовленных не ранее чем сто лет спустя после Куликовской битвы: это заставляет опасаться, что в текст внесено много того, что диктовалось запросами и пристрастиями переписчиков. Наконец, нельзя забывать, что "Задонщина" и "Сказание" — литературные произведения, а не военные реляции. Их создатели описывали события по законам художественного творчества.
Зыбкость источников приводит к тому, что практически по всем ключевым военным вопросам — численность обеих армий, их состав, точные даты этапов похода, действия предводителей полков, даже место сражения — историки не могут дать точного ответа. Споры, идущие между ними по тем или иным обстоятельствам дела, имеют затяжной и нескончаемый характер, так как речь идет не более чем о построении и опровержении гипотез, не подлежащих проверке в силу специфики самого предмета истории — прошлого. Построение гипотез, выдаваемых за открытия, — это увлекательное занятие, бесплодность которого является основной профессиональной тайной историков, — несомненно, будет продолжаться и впредь. Соблюдая нехитрые правила игры и ревностно оберегая от непосвященных секреты ремесла, можно ни о чем более не беспокоиться. Время, словно добродушный великан, снисходительно смотрит на игры ученых, отважно щекочущих ему ноздри копьями своих перьев.
И все же в океане неведомого и сомнительного можно обрести несколько островков достоверного. Осмыслив все, что известно о роли князя Дмитрия в победе над Мамаем, нельзя не признать: его личный вклад был очень велик. Семь или восемь недель, прошедшие от получения Дмитрием известия о движении Мамая до дня, когда он узнал об отходе Ягайло, князь провел в огромном нервном напряжении. И причиной тому была не только тревожная атмосфера тех дней. Избранная Дмитрием стратегия борьбы с Мамаем — во многом продиктованная обстоятельствами — была основана на принципе, который точнее всего можно определить словом "риск".
Разумеется, риск всегда присутствует в военном деле. Однако степень его различна. Дмитрий рисковал более чем кто бы то ни было, так как сознательно вступил на путь смелых импровизаций, сценой для которых была история Руси, а платой за неудачу — бедствия целого народа.
Первое необычное решение московского князя заключалось в том, чтобы не ждать подхода татар на левом берегу Оки, у бродов, или же в стенах московской каменной крепости, а двинуться им навстречу, в глубь Дикого поля. Этот путь был пугающе схож с походом южнорусских князей против татар в 1223 г., завершившимся разгромом и гибелью всего войска на реке Калке. С тех пор русские, кажется, ни разу не пытались вторгнуться в степь. Воспоминания о битве на Калке вставали как глухая угроза. Однако Дмитрий преодолел страх. Он рисковал — но в случае успеха мог выиграть очень многое: встретить Мамая прежде, чем тот успеет соединиться с Ягайло.
Второй раз Дмитрий рискнул всем, когда, избрав позицию на Куликовом поле, отдал приказ переправляться через Дон и разрушать за собой мосты. Этим он лишал своих воинов и себя самого последней надежды — в случае неудачи спастись бегством. Им оставалось только два исхода: победить или погибнуть. Однако, сделав победу единственным условием спасения — ставка не для слабых духом! — Дмитрий вновь выиграл очень многое. Своими природными особенностями Куликово поле давало полководцу ряд преимуществ, которыми он умело воспользовался. Перед битвой русское войско было построено так, что фланги и тыл были защищены от внезапного удара татар естественными препятствиями — Доном, Непрядвой и мелкими речками, а также лесом (Зеленой дубравой). Татары не смогли применить на Куликовом поле свой излюбленный прием — фланговый охват. Дмитрий заставил Мамая атаковать русское войско "в лоб", что вело к наибольшим потерям для атакующих и требовало от них особых усилий. Такой "сценарий" сражения был оправдан и психологически: привыкшие побеждать стремительным набегом, татары быстро теряли боевой пыл в затяжном рукопашном бою.
И последний, третий раз рисковал Дмитрий, и на сей раз прежде всего своей собственной головой, становясь в ряды обреченного сторожевого полка. Лишь чудом избежав гибели, он сумел этим самоотверженным поступком, личным участием в битве, вселить мужество в своих воинов, и прежде всего "небывальцев" — впервые вставших в чистом поле против стремительной и страшной татарской конной "лавы" ополченцев.
Итак, готовность идти на огромный риск — но риск не бесцельный, а глубоко осмысленный, принесший победу, — вот основа поведения князя Дмитрия в борьбе с Мамаем. В смертельной игре, которую он вел со степным драконом, — таков был древний восточный символ победы, изображенный на монгольских знаменах, — Дмитрий проявил не только смелость, проницательность, но и нечто большее: вдохновение, почти гениальность. Пять поколений русских князей, предков Дмитрия, не напрасно проводили целые годы в Орде: они научились понимать "поганых", разгадали их слабые стороны, изучили повадки. Их горький опыт — опыт раба, изучающего привычки своего господина в тайной надежде когда-нибудь зарезать его, — пророс в сознании правнука безошибочным знанием. Дмитрий чувствовал противника, как чувствует зверя опытный лесовик-охотник.