Страница 58 из 114
Тем не менее несколько геймов спустя я обнаруживаю несколько обстоятельств в свою пользу. Оказывается, на жестком покрытии (а это мой любимый тип) он чувствует себя гораздо хуже, чем на траве. Кроме того, Мартин играет куда ниже своих возможностей, просто потому, что не умеет справляться со своими нервами. Так что я хорошо понимаю его глубоко личные проблемы. А информация о противнике, как известно, сама по себе мощное оружие.
А еще у Мартина есть одна причуда. Некоторые игроки во время подачи смотрят на соперника. Другие - в никуда. Мартин обычно смотрит в определенную точку в зоне подачи. Я понял: если он вглядывается в это пятно в течение долгого времени, значит, он будет подавать в противоположном направлении. Если же он лишь взглянет в эту точку, стало быть, мяч полетит точно в нее. При счете 0-0 или 15-0 этого можно и не заметить, но перед брейк-пойнтом он таращится в свою любимую точку, как убийца в фильме ужасов, и смазывает по ней взглядом, будто неумелый игрок за покерным столом.
Этот матч складывается так легко, что мне не нужны подсказки от Мартина. Он выглядит неуверенным, маленьким, в то время как я играю с непривычной для меня решительностью. Вижу, что он не уверен в себе, почти слышу его мысли - и сочувствую ему. Победив в четырех сетах, покидаю корт и думаю: «Мартин, тебе еще предстоит повзрослеть». Эта мысль поражает меня: неужели я действительно мог сказать нечто подобное о ком-то другом?
В финале я встречаюсь с Михаэлем Штихом из Германии. Это его третий финал в турнире Большого шлема, и, в отличие от Мартина, он опасен на любом покрытии. Вдобавок Штих - прирожденный спортсмен с впечатляющим размахом рук. У него прекрасная первая подача, сильная и быстрая, она может зашвырнуть вас на Луну. Штих настолько аккуратен, что каждый его промах вызывает у противника изумление. От его промахов сопернику не легче: ведь в распоряжении Михаэля остается его коронная «пушечная» подача, ненамного слабее первой - от нее соперника запросто может бросить на землю. А чтобы он окончательно растерялся, Штих играет оригинально, не использует стандартных схем, так что сопернику ни за что не догадаться, собирается ли он подавать ударом с лета или отойдя предварительно к задней линии.
В надежде установить контроль над игрой и диктовать условия я сразу приступаю к решительным действиям, бью по мячу четко, резко, стараясь не испытывать страха. Мне нравится звук, издаваемый мячом при ударе о ракетку, нравится шум толпы, охи и ахи болельщиков. Тем временем Штих ведет себя легкомысленно. Но, когда ты проигрываешь первый сет 6-1, да еще так быстро, инстинкт велит паниковать, и если верить языку тела, Штих уже поддается этому инстинкту.
Во втором сете Михаэль собирается и дает мне бой с обеих рук. Я выигрываю 7-6 и чувствую, что мне повезло: все вполне могло сложиться иначе.
В третьем сете мы оба поднимаем ставки. Я уже вижу перед собой финишную ленточку, но и мой соперник полностью отдался игре. В прежние времена он иногда проигрывал мне, не веря в себя и рискуя без нужды. Но не сейчас: он играет умно, ловко, давая понять, что кубок мне придется вырвать у него силой. Что ж, мне ничего не остается. После моей подачи мы долго обмениваемся ударами, пока Штих не понимает: я мечтаю выиграть этот матч и готов, если понадобится, не покидать корт до конца дня. Вижу, что противник, задыхаясь, хватается за бок. Я представляю, как будет выглядеть кубок в моем холостяцком жилище в Вегасе.
За третий сет ни один из нас ни разу не потерял подачу. До счета 5-5. В конце концов я выиграл на чужой подаче. Я подаю на матч и слышу голос Брэда - так же ясно, как если бы он стоял у меня за спиной: «Подавай под удар справа. Когда не знаешь, куда бить, - под удар справа, справа». Бью мяч под удар справа, он пропускает. Итог матча уже ясен нам обоим.
Я падаю на колени. Глаза наполняются слезами. Я смотрю на свою ложу - на Фили. Перри, Джила и, разумеется, Брэда. Вы можете узнать все, что требуется, о любом человеке, если посмотрите ему в лицо в минуту своего величайшего триумфа. С самого начала я верил в талант Брэда, но сейчас, видя его искреннюю, ничем не сдерживаемую радость, поверил в него без оглядки.
Журналисты сообщают: я - первый несеяный игрок, выигравший Открытый чемпионат США с 1966 года. Более того, единственный человек, который смог сделать это до меня, - Фрэнк Шилдз, дед человека, сидящего сейчас в моей ложе. Брук, которая не пропустила ни одного моего матча, сейчас выглядит не менее счастливой, чем Брэд.
Моя новая девушка, мой новый тренер, мой новый менеджер, мой приемный отец.
16
- ДУМАЮ, пора избавиться от этого парика, - произносит Брук. - И от хвоста. Обрей волосы и ходи так.
- Это невозможно. Я буду чувствовать себя голым.
- Ты будешь чувствовать себя свободным.
- Не свободным, а уязвимым.
Это равнозначно совету выдрать все зубы. Я категорически отказываюсь. Затем несколько дней обдумываю идею Брук. Думаю о том, сколько перенервничал из-за этих волос, о неудобных париках, о лицемерии, притворстве и лжи. Возможно, она права. Может быть, это первый шаг к здравому смыслу.
Однажды утром подхожу к Брук и заявляю:
- Давай сделаем это!
- Что именно?
- Сбреем это все. Под ноль.
Мы запланировали церемониальное бритье на ночные часы, традиционные для спиритических сеансов и рейв-вечеринок. Это должно произойти на кухне в доме Брук, после того как она вернется из театра (все-таки получила роль в «Бриолине»).
- Устроим из этого праздник, - говорит Брук. - Пригласим друзей.
К нам приходит Перри. И, несмотря на наш разрыв, Венди. Брук откровенно раздражена присутствием Венди - впрочем, та тоже не в восторге от встречи с моей нынешней девушкой. Из-за этого и Перри тоже чувствует себя не в своей тарелке. Я объясняю Брук и Перри: несмотря на то что наш роман в прошлом, Венди - мой друг, друг на всю жизнь. Процесс стрижки - важный и сложный, нужны друзья, которые смогут меня морально поддержать в это время, - точно так же, как мне было необходимо, чтобы Джил был рядом во время операции на руке. Тут мне пришло в голову, что было бы неплохо получить наркоз и для этой операции. Мы посылаем за вином.
Мэтью, парикмахер, который стрижет Брук, засовывает мою голову в раковину, моет волосы и собирает их в хвост:
- Андре, ты уверен?
- Нет.
- Готов?
- Нет.
- Хочешь, мы сделаем это перед зеркалом?
- Нет, не хочу на это смотреть.
Мэтью усаживает меня на деревянный стул и щелкает ножницами. Мой хвост падает на пол.
Все аплодируют.
Он начинает стричь остатки волос по бокам - коротким ежиком. Я вспомнил, как делал себе ирокез в Брадентонском торговом центре. Закрываю глаза и чувствую, что сердце колотится, будто перед финальным матчем. Это была ошибка. Быть может, она определит всю мою дальнейшую жизнь. Джей Пи предупреждал, что я не должен делать этого. Он рассказывал, что, когда бы ни пришел на мой матч, люди на трибунах всегда обсуждали мои волосы. Женщины любят меня за них, мужчины - ненавидят. Теперь, когда Джей Пи забросил пасторскую деятельность и посвятил себя музыке, он периодически подрабатывает в рекламе - пишет джинглы для телевидения и радио. Так что знал, что говорил, когда объяснял мне: «Для бизнеса Андре Агасси важны волосы. Не будет волос - не будет и корпоративных спонсоров». После чего с некоторой долей юмора предложил мне перечитать библейские строки о Самсоне и Далиле.
Пока Мэтью бесконечно щелкает ножницами, осознаю: надо было слушать Джей Пи. Он еще никогда не давал мне дурных советов. Клочья моих волос падают на пол, и, кажется, я сам разваливаюсь на куски.
Стрижка занимает одиннадцать минут. Потом Мэтью сдергивает с меня покрывало:
- Та-даммм!
Я подхожу к зеркалу и не узнаю человека, которого вижу. Передо мной - незнакомец. Не то чтобы мое отражение изменилось - нет, это просто не я. Но, черт возьми, что я такого потерял? Возможно, быть этим парнем проще и приятнее. Все это время, работая с Брэдом и пытаясь бороться с тем, что сидело у меня в голове, я и не подумал обратить внимание на то, что растет на ней снаружи. Я улыбаюсь своему отражению, провожу рукой по черепу. Привет. Рад познакомиться.