Страница 56 из 114
- Завтра, - отвечает Брэд. - Встречаемся на корте в десять утра.
- Хм. Я не начинаю играть раньше часа.
- Мы начнем в десять, Андре.
КОНЕЧНО, Я ОПОЗДАЛ. Брэд смотрит на часы.
- Мы договаривались на десять.
- Друг, я даже не знаю, как выглядит мир в десять утра.
Начинаем тренировку, Брэд говорит и говорит. Он не останавливается ни на минуту, как будто несколько часов, прошедшие между вчерашним вечерним монологом и сегодняшней утренней тренировкой, были лишь антрактом. Он придирается к моей игре, предугадывает удары и анализирует их. Главное - это удар слева.
- При любой возможности бей слева, ты должен это делать, - твердит он мне. - Это твой удар на миллион. Ты можешь озолотиться с его помощью.
Мы играем несколько геймов, и он то и дело останавливается, подходит к сетке, объясняет, что я выбрал самый глупый вариант из возможных:
- Зачем ты это сделал? Я знаю, что это убойный удар, но не каждый удар должен быть убойным. Иногда лучший - тот, который ты придержал, спокойный удар, который даст сопернику шанс промахнуться. Дай этому парню поиграть!
Мне все это нравится. Я заражаюсь энтузиазмом Брэда, его энергией и идеями. Меня успокаивает его мысль о том, что перфекционизм - добровольный выбор. Я свободен и должен выбрать что-нибудь другое. Раньше никто не говорил мне об этом. Я всегда считал, что перфекционизм - мое врожденное свойство, подобно выпадающим волосам или деформированному спинному мозгу.
После легкого второго завтрака отдыхаю: смотрю телевизор, читаю газеты, сижу в тени деревьев,- после чего иду на игру и побеждаю Марка Петчи, моего ровесника из Великобритании. Следующий матч играю против Беккера, которого теперь тренирует Ник. Он не раз заявлял на публике, что никогда не возьмется тренировать моих соперников, - и вот теперь работает с одним из самых заклятых моих конкурентов. Ник сидит в ложе Беккера. Борис подает, как всегда, мощно, со скоростью 217 километров в час, - но вид Ника за его спиной переполняет меня адреналином, и я, кажется, могу взять любой пущенный им мяч. И Беккер понимает это. Он прекращает бороться и играет для болельщиков. Проиграв сет на тай-брейке, он отдает ракетку девочке, подносящей мячи, как будто говоря: ты справишься с этим не хуже меня.
«Ты прав, - думаю я. - Пусть она играет за тебя - я разобью вас обоих».
Победа над Беккером выводит меня в финал. Кто мой соперник? Пит. Как обычно.
Матч транслируют по национальному телевидению. Мы с Брэдом решительно идем в раздевалку, где обнаруживаем Пита, лежащего на полу, со стоном подтягивающего колени к животу. Над ним склонились врач и тренер, позади маячит директор турнира.
- Пищевое отравление, - выносит вердикт врач.
- Тебя, кажется, можно поздравить с победой в Ки-Бискейн, - шепчет мне Брэд.
Директор отводит нас с Брэдом в сторону, спрашивает, согласимся ли мы немного отложить матч, дав Питу время поправиться. Я чувствую, как напрягся Брэд. Я знаю, каких слов он ждет от меня. Но я отвечаю:
- Мы подождем, сколько надо.
Директор с облегчением вздыхает и кладет ладонь мне на локоть:
- Спасибо! - говорит он. - У нас ведь четырнадцать тысяч зрителей. Плюс телевидение.
Мы с Брэдом шатаемся по раздевалке, щелкаем пультом от телевизора, болтаем по телефону. Я звоню Брук - она сегодня на прослушивании на Бродвее на роль в «Бриолине». Иначе бы была здесь.
Брэд бросает на меня убийственные взгляды.
- Расслабься, - советую я ему. - Может, ему еще не полегчает.
Доктор ставит Питу внутривенную инъекцию и поднимает его на
ноги. Пит шатается, как новорожденный жеребенок. Он не справится.
К нам подходит директор турнира:
- Пит готов.
- Зашибись, - отвечает Брэд. - Мы тоже.
- Я с ним быстро закончу, - бросаю я Брэду.
Но Пит вновь выпускает на корт своего злобного двойника. Это уже не тот Пит, который скручивался в клубок на полу раздевалки. Не тот, который шатался, едва стоя на ногах после инъекции. Этот Пит - в форме, он подает мячи с невероятной силой, при этом даже не вспотев. Он играет гениально, не оставляя противнику никаких шансов. Вскоре он уже ведет 5-1.
Но тут уж я разозлился по-настоящему Как будто подобрал раненую птицу, принес домой, лечил, вернул к жизни, а она вдруг вознамерилась выклевать мне глаза. Даю отпор и выигрываю сет. Я уверен, что выдержал единственную атаку, на которую у Пита могло хватить сил. Он наверняка уже сделал все что мог.
Но во втором сете он выглядит еще лучше. А в третьем вообще играет как сумасшедший. Он побеждает по итогам трех сетов.
Я врываюсь в раздевалку, где меня ждет кипящий от ярости Брэд. Снова он повторяет, что на моем месте заставил бы засчитать Питу поражение и вынудил бы директора выдать мне чек за победу на турнире.
- Это не для меня, - отвечаю я. - Не хочу выигрывать вот так. Кроме того, если я не могу обыграть отравившегося парня, который катается по полу, значит, я недостоин этой победы.
Брэд резко замолкает, таращит на меня глаза, затем кивает. Он не может спорить с тем, что я сказал, он уважает мои принципы, даже если не разделяет их.
Мы выходим со стадиона вместе, словно Хэмфри Богарт и Клод Рейнс в финале «Касабланки». Начало прекрасной дружбы. Новый, жизненно необходимый член моей команды.
И ТУТ МОЯ КОМАНДА вступает в полосу неудач.
Применять концепции Брэда - все равно что учиться писать левой рукой. Он называет свою философию «Брэд-теннисом». Я называю ее «бредософией». В любом случает идет она туго. Чувствую себя так, будто вновь сижу за партой, ничего не понимая и мечтая скорее уйти. Бред настаивает, чтобы я был последовательным. «Будь как сила тяжести, - повторяет он вновь и вновь. - Дави не переставая. Задави своего противника». Он пытается заставить меня постичь радость победы любой ценой, радость достижения цели без оглядки на средства. Но без оглядки я умею лишь проигрывать. И погружаться в пучину мрачных мыслей я тоже способен отчаянно, безоглядно. Я доверяю Брэду, знаю, что он говорит дело, и выполняю все его указания - так что же не выигрываю? Я отказался от перфекционизма - почему же моя игра все равно далека от идеальной?
Я лечу в Осаку, где вновь проигрываю Питу. Нет, я не похож на силу тяжести, скорее на мыльный пузырь.
Лечу в Монте-Карло, где проигрываю Евгению Кафельникову - в первом же круге.
К досаде примешивается чувство оскорбленного достоинства. На послематчевой пресс-конференции Кафельникова спрашивают, каково было взять верх над Агасси в присутствии стольких болельщиков, поддерживавших его.
- Это было сложно, - отвечает Кафельников. - Ведь Агасси - почти Иисус.
Я не понимаю, что он имел в виду, но, на мой взгляд, это мало похоже на комплимент.
Лечу в Дулут, штат Джорджия, где проигрываю Маливаю Вашингтону. После матча, сидя в раздевалке, чувствую себя уничтоженным. Брэд входит, улыбаясь.
- Скоро настанут хорошие времена, - мурлычет он.
Я смотрю на него в изумлении.
- Тебе нужны страдания, - поясняет Брэд. - В ближайшее время ты проиграешь кучу матчей. Но однажды все-таки выиграешь один матч, небеса разверзнутся, и ты взлетишь к звездам. Тебе нужен один- единственный прорыв, одна победа, - и уже ничто не остановит тебя, станешь лучшим в мире.
- Ты сошел с ума.
- Ты учишься.
- Ты ненормальный.
- Увидишь.
В 1994 ГОДУ ЕДУ на Открытый чемпионат Франции и играю пять отвратительных сетов с Томасом Мустером. В момент, когда я проигрываю в пятом сете 5-1, со мной что-то происходит. Философские концепции Брэда в последнее время бродят у меня в голове, но теперь они исходят не извне, а изнутри. Я впитал их в себя, как когда-то впитал голос отца. Я бросаюсь в бой и отыгрываюсь до равного счета, 5-5. Мустер отыгрывает мою подачу. Он подает решающий мяч. И все же я добиваюсь счета 30- 40, и у меня есть надежда. Я собран, готов к бою, но он бьет с левой, и я не успеваю обработать мяч. Я достаю его, но он уходит в аут.