Страница 27 из 79
Я спросила:
- А как на них смотрят другие?
- Не как на обыкновенных людей, похожих на всех других, а только как на рабочих.
- А ты как на них смотришь?
- Я тоже смотрю как на рабочих.
- Значит,- сказала я ему,- ты тоже виноват в том, что мы находимся здесь... Я повторяю твои слова, что ты считаешь их только рабочими, а не такими же людьми, как другие, но я этого не понимаю.
А он мне:
- Да, я смотрю на них как на рабочих, но надо знать, почему. Некоторые видят в них не людей, а только рабочих, чтобы эксплуатировать их еще больше, я же вижу в них рабочих, потому что хочу помочь им.
- Одним словом,- высказала я вдруг пришедшую мне в голову мысль,- ты - бунтарь.
Он смутился и спросил у меня:
- Почему ты так думаешь?
- Один полицейский говорил у меня в лавке, что бунтари занимаются агитацией среди рабочих.
Помолчав немного, Микеле сказал:
- Допустим, что я бунтарь.
Но я продолжала настаивать на своем:
- А ты когда-нибудь агитировал среди рабочих? Он пожал плечами и очень неохотно признался, что
никогда не агитировал. А я ему опять:
- Вот видишь, я же тебе говорю, что ты не знаешь рабочих.
На это он мне больше ничего не ответил.
Несмотря на такие серьезные разговоры Микеле, смысл которых был нам не всегда понятен, мы с Розеттой любили бывать с ним больше, чем с другими мужчинами Он был здесь самым обходительным и единственным, кто не думал ни о деньгах, ни о наживе, поэтому с ним было не так скучно, как с другими. Дела и деньги, конечно, играют очень большую роль в жизни, но когда люди говорят только об этом, слушать их становится скучно. Филиппо и другие беженцы говорили только о делах, о том, что можно продать или купить, о ценах и прибыли, которые были до войны и которые будут после войны. Все остальное время, когда они не говорили о своих делах, беженцы и Филиппо проводили за картами. Они усаживались в комнате у Филиппо прямо на полу, скрестив ноги и прислонившись к мешкам с мукой и фасолью, в шляпах на голове и с сигарами во рту, и целыми часами в комнате, полной дыма и вони, слышалось хлопанье карт, крики и проклятья, так что можно было подумать, что они убивают друг друга. Возле четырех человек, играющих в карты, стояло по меньшей мере еще четверо наблюдателей, как это обычно бывает в деревенских тратториях. Я всегда чувствовала отвращение к картам, мне непонятно, как можно проводить целые дни, играя этими грязными и засаленными картами, такими потрепанными, что на них даже нельзя различить фигур. Ко когда друзья Филиппо не говорили о своих делах и не играли в карты, а собирались просто, чтобы поболтать, то это было еще хуже. Я темная женщина, в жизни своей не видела ничего, кроме лавки и земли, но и я понимала, что эти бородатые взрослые мужчины, как только начинали говорить о чем-нибудь, не имеющем отношения к их делам, мололи ужасную чепуху. Мне это становилось особенно ясно, потому что я имела возможность сравнивать их с Микеле, человеком образованным, и хотя я часто не понимала того, что Микеле говорил нам, но чувствовала, что он говорит справедливые вещи. Эти же люди, повторяю, рассуждали как дураки или, еще хуже, как животные, если бы животные могли рассуждать, а когда они не говорили глупостей, то бранились самыми последними словами. Помню, например, одного из них, Антонио, пекаря, маленького чернявого человека, слепого на один глаз, который казался меньше другого, а веко все время дергалось, как будто в глаз что-то попало. Однажды четверо или пятеро из беженцев, среди которых был Антонио, разговаривали, сидя на камнях мачеры, о войне и о том, что случается во время войны; мы с Розеттой слушали, о чем они говорят. Антонио участвовал в войне в Ливии, когда ему было всего двадцать лет, и любил говорить об этой войне, самом большом событии в его жизни; между прочим, он как раз на этой войне потерял глаз. Сама не знаю как, только мы с Розеттой услыхали, что он говорил:
- Они убили троих из наших, но это мало сказать, что просто убили... они выкололи им глаза, отрезали язык, сорвали ногти... Тогда мы решили послать карательную экспедицию; рано утром мы отправились в одно из их селений, сожгли все их хижины, убили всех жителей мужчин, женщин и детей, а девочкам, дочерям этих потаскушек, мы всадили штык в срамное место, а потом бросили их вместе с другими... мы показали им, как совершать зверства над нашими солдатами!
Тут кто-то кашлянул, чтобы обратить внимание Антонио, который, наверно, не заметил нас, потому что мы стояли за деревом, что мы с Розеттой слушаем его. Я услыхала, как Антонио извинялся, говоря:
- Ну, на войне случается и похуже.
Розетта сейчас же ушла, и я бросилась за ней. Она шла, опустив голову, и, когда остановилась, я увидела, что ее глаза полны слез, а лицо белое, как простыня. Я ее спросила, что с ней, а она:
- Ты слышала, что сказал Антонио?
Я растерялась и, не зная, что ей ответить, повторила слова Антонио:
- На войне случаются вещи и похуже, дочка. Она помолчала немного, потом, как бы думая вслух,
сказала:
- Мне хотелось бы всегда быть с теми, кого убивают, а не с теми, кто убивает.
С этого дня мы еще больше отдалились от беженцев, потому что Розетта ни за что не хотела встречаться с Антонио и разговаривать с ним.
Но и с Микеле Розетта была не во всем согласна; что касается, например, религии, то мнения их расходились коренным образом. Микеле, как я уже говорила, ненавидел фашистов, а вслед за фашистами - патеров; трудно было понять, кого он ненавидит больше; он сам часто говорил в шутку, что фашисты и патеры - одно и то же, единственная разница между ними заключается в том, что фашисты скроили себе из черной сутаны рубашки, а патеры носили эту сутану, как она была, длинную до пят. Мне лично не было ни жарко, ни холодно от его нападок на религию, или, лучше сказать, на патеров; я всегда считала, что в вопросах религии каждый сам себе хозяин; я верующая, но не настолько, чтобы навязывать свою религию другим.
Кроме того, я понимала, что Микеле, несмотря на внешнюю жестокость, не был злым, иногда я даже думала, что Микеле нападает на патеров не потому, что ненавидит их, а просто его огорчает, что они не настоящие священнослужители и не всегда ведут себя достойно своего сана. Одним словом, может он и сам был верующим, только разочарованным верующим; очень часто такие люди, как Микеле, которые могли бы быть еще более верующими, чем другие, разочаруются и начинают нападать на патеров. Но Розетта была совсем не такая, как я: она была верующей и хотела, чтобы и другие верили; она не выносила критики религии даже в том случае, когда кто-нибудь критиковал совершенно искренне, как делал это Микеле, не вкладывая в эту критику злобы. Поэтому с самого начала, как только Розетта услышала, что Микеле плохо отзывается о патерах, она сказала ему прямо, без обиняков:
- Если ты хочешь встречаться с нами, то должен перестать говорить такие вещи.
Я думала, что Микеле будет настаивать или что он рассердится, как это случалось иногда с ним, когда ему противоречили, но, к моему удивлению, он не стал возражать, а, помолчав немного, только сказал:
- Несколько лет назад я был таким же, как ты.., даже серьезно подумывал стать патером... потом это у меня прошло.
Я была очень удивлена, услышав от него это: вот уж никогда бы не подумала, что у него могло быть такое намерение. Я спросила:
- Ты на самом деле хотел стать патером? Он ответил:
- Конечно... можешь спросить у моего отца, если не веришь.
- Почему же ты отказался от своего намерения? Я был тогда еще мальчиком, потом понял, что
у меня нет призвания. Или, вернее,-добавил он улыбаясь,- я понял, что у меня было призвание и что именно поэтому я не должен быть патером.
Розетта ничего не сказала, и разговор на этом закончился
Время шло, и кое-что медленно, но все-таки изменялось, и, к сожалению, не к лучшему. После множества всяких слухов пришло наконец точное известие, что в долине Фонди расположилась лагерем немецкая дивизия и что линия фронта проходит по реке Гарильяно. Это значило, что англичане не продвигались больше вперед и что немцы собирались провести у нас зиму. Люди, приходившие к нам из долины, говорили, что немцы были везде, но главным образом они прятались в апельсиновых садах, там стояли их танки и палатки, размалеванные зелеными, синими и желтыми пятнами, это называлось камуфляжем. Но это все были только слухи; никто из нас, то есть из людей, живущих в горах, не видел немцев, потому что ни один немецкий солдат не приходил еще в Сант-Еуфемию. Однако вскоре случилось такое, из-за чего нам пришлось столкнуться с немцами, и мы поняли, что это были за люди. Я расскажу об этом случае, потому что как раз с этого дня все изменилось, можно даже сказать, что именно тогда война добралась до Сант Еуфемии и больше уже не покидала нас.