Страница 23 из 75
Я обернулся к своему спутнику и на его лице увидел то же выражение испуга и недоумения. Наши подозрения подтвердились самым ужасающим образом:
Мы проникли в логово маниака!
ГЛАВА 11
Даже ради спасения своей жизни я не мог бы пошевелить рукой или ногой, издать хоть один звук — до такой степени парализовало меня представшее нам кошмарное зрелище. Даже бесстрашный покоритель границы в кои-то веки погрузился в глухое тревожное молчание. Склонившись над витриной, мы в ужасе изучали ее мрачное содержимое, забыв обо всем, пока голос за нашими спинами не окликнул нас:
— Вижу, вы обнаружили жемчужину моей коллекции!
Столь внезапная и резкая реплика вызвала у меня такую же реакцию, как если бы наемный убийца подкрался и разрядил пистолет мне в спину. Испустив крик ужаса, я уронил тяжелый подсвечник, а Крокетт в тот же миг обернулся лицом к невидимому пришельцу. Поворачиваясь, он успел заметить падающий канделябр и, стремительно выбросив руку вперед, перехватил его на лету.
— Господи боже! — воскликнул Роджер Ашер, ибо именно этот оригинальный персонаж украдкой подобрался к нам сзади. — Что с вами, мистер По?
Прошло еще несколько мгновений, прежде чем дар речи вернулся ко мне.
— Все в порядке, в полном порядке, — ответил я наконец, извлекая из кармана платок и утирая влагу, обильно выступившую на лбу и верхней губе. — Просто ваше внезапное и непредвиденное появление застало меня врасплох.
— А вот я вовсе не в порядке! — возразил Крокетт.
Приподняв, по своему обыкновению, бровь, Ашер обернулся к покорителю прерии:
— Неужто, мистер Крокетт! И в чем же дело?
— Вот в чем дело! — ответил полковник, вплотную поднося канделябр к стеклянной витрине, дабы ярче осветить содержащийся в ней зловещий предмет.
— Ах да, — заулыбался Ашер, потирая свои тонкие бледные ладони одну об другую, словно пытаясь стереть одному лишь ему заметное пятно. — Великолепна, не правда ли?
— Великолепна?! — вскричал полковник, захлебываясь негодованием. — Да за всю свою жизнь я не видел ничего и вполовину столь мерзостного!
С минуту Ашер созерцал полковника с молчаливым изумлением, потом на него нашел приступ веселья.
— Ага! Ага! — заговорил он, справившись с душившим его смехом. — Так вы приняли ее за настоящую! Прекрасно.
— Вы отдали дань гению великого Фонтаны.
— Фонтаны? — переспросил я. — Вы говорите о знаменитом натуралисте из Флоренции?
На этот раз в обращенном ко мне взгляде Ашера проскользнуло одобрение.
— Поздравляю вас, мистер По. Вижу, вы — человек редкой эрудиции.
Я с легким поклоном принял его комплимент.
— Вы правы, — продолжал Ашер, — объект, выставленный в этой витрине, действительно представляет собой оригинальное произведение прославленной студии Аббата.
— Какой еще простуженный аббат? — завопил Крокетт.
— Речь идет о мастерской художника, — пояснил я и снова обернулся к витрине, однако теперь ее содержимое вместо невыносимого ужаса породило во мне чувство безусловного восхищения — изумления — даже преклонения.
— Перед нами вовсе не злодейски расчлененный труп умерщвленной женщины, как мы с вами подумали, — продолжал я, — а восковая скульптура, отличающаяся необычайным реализмом, созданная под руководством знаменитого священника XVIII столетия, аббата Феликса Фонтаны из Флоренции, Италия, чья прославленная на весь мир мастерская производила анатомические муляжи для нужд современных ему медиков. Эти модели отличались такой прорисовкой деталей, такой изощренной точностью, что австрийский император Иосиф II, самолично посетив Флоренцию и обозрев работы Фонтаны, посвятил его в рыцари и дал ему заказ на двенадцать сотен моделей!
— Палестина Господня! — воскликнул Крокетт. — Выходит, это страшилище на самом деле всего лишь большой кусок воска?
Ашер приглушенно хихикнул.
— Разумеется, полковник, — в том смысле, в каком «Давида» Микеланджело мы можем назвать «всего лишь куском каррарского мрамора».
— Чтоб меня растянули! — буркнул Крокетт, еще раз заглядывая в стеклянный сервант.
— Но как это сокровище попало вам в руки? — поинтересовался я.
Этот вопрос вызвал очередной скорбный вздох у нашего болезненного хозяина.
— Было время, мистер По, когда любая прихоть казалась мне по средствам. Но это, — продолжал он эпически, — было давным-давно, когда гордый род Ашеров еще не постигла безвозвратная погибель! — На миг он забыл обо всем, что его окружало, взгляд его сделался тоскливым, ностальгическим.
Однако, с усилием очнувшись от своих меланхолических размышлений, Ашер вспомнил о долге гостеприимства.
— Пойдемте, джентльмены, — с деланой сердечностью пригласил он. — Моя сестра спит глубоким сном. О да, глубоким сном. Позвольте предложить вам легкую закуску. Должно быть, вы изголодались в долгом пути.
— Вот это дело! — отозвался Крокетт. — Я до того голоден, что могу поглотить целую гору медвежьих отбивных, присоленных градом и перченных картечью!
— Боюсь, столь питательного угощения я вам предложить не смогу, — улыбнулся Ашер. — Но буду рад, если вы разделите со мной мою жалкую снедь, а за обедом расскажете наконец, что привело вас к порогу моего дома.
И, развернувшись на пятках, он повел нас прочь из склепообразной гостиной. Однако, не ступив и двух шагов, остановился, вздрогнув, и протянул свою ссохшуюся руку к полковнику Крокетту.
— Позвольте забрать у вас светильник, мистер Крокетт, — попросил он. — Разумеется, ваша рука гораздо надежнее моей, и все же я чувствую себя спокойнее, когда канделябр находится у меня. Мое жилище, как вы могли заметить, переполненно старыми и чрезвычайно горючими предметами.
— Достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя и весь дом обратился в огненную преисподнюю. Хотя и сейчас, — с горестной усмешкой добавил он, — этот дом является адом для нас, обреченных жить в нем.
Называя свою еду «жалкой», Ашер, как выяснилось, отнюдь не следовал привычному ритуалу самоуничижения, который этикет предписывает соблюдать гостеприимцу, а строго придерживался буквальной истины. По сумрачным коридорам и похожим на пещеры анфиладам своего обширного жилища наш бледный, изнеможенный хозяин провел нас при свете канделябра вплоть до мрачной кухни с низким потолком, где в дымном очаге на раскаленных углях кипел большой металлический котел, испускавший густые и на редкость неблагоуханные пары. Мы с Крокеттом присели за старинный, похожий на козлы стол, который занимал центр комнаты. Ашер достал оловянные миски и потемневшие от времени приборы, выложил их перед нами, добавив тяжелые стеклянные кружки и темный, запыленный графин вина.
— Что же еще? — вслух прикинул он, привычно потирая руки. — Ах да! — Он пробежал по комнате к стоявшему в уголке шкафу. — Кыш! Кыш! — закричал он, и этот возглас сопровождался шуршанием и поскребыванием разбегавшихся во все стороны грызунов. Через несколько мгновений он вернулся с деревянной тарелкой, на которой лежали остатки темной, зачерствевшей буханки с отметинами десятков мелких зубов.
— Вот, — произнес Ашер, выкладывая хлеб на стол. — Для piece de resistance.
Наш хозяин переместился к очагу, а Крокетт, бросив на меня вопрошающий взгляд через стол, прошептал:
— Для чего?
— Главного блюда, — перевел я на язык, доступный разумению пограничного жителя. Протянув руку к графину, я осторожно наполнил стаканы до краев и поставил графин на стол.
Через мгновение наш хозяин принес объемистый керамический сосуд, из которого торчала потемневшая серебряная ложка. Ухватившись одной рукой за рукоять этой ложки, он принялся зачерпывать и лить в наши миски какую-то густую, пенящуюся и дурно пахнущую смесь, которую на юге обычно именуют гумбо.[27] Внешний вид, консистенция и аромат этого варева до такой степени отбивали аппетит, что даже звучное бурчание, поднимавшееся из глубин моего желудка, не могло заставить меня вкусить это блюдо. Единственно требования этикета и взаимной вежливости принуждали поднести ложку ко рту. В полном соответствии с моими ожиданиями вкус не расходился с другими качествами этой похлебки — иными словами, был отвратительным.
27
Гумбо — блюдо южной кухни, густой овощной суп, главный компонент — окра.