Страница 131 из 179
В мае-июне Изабелла и Мортимер поспешно роздали остаток имущества Кента своим последним сторонникам: графу Сюррею, Хьюго Терпингтону, Оливеру Ингхему, Саймону Берфорду, Малтреверсу, Беркли и Бергершам, с условием предоставить королю вооруженные отряды в случае войны.{1759}
Единственный, кого так и не удалось подкупить, был лишенный наследства наследник Арундела, Ричард Фиц-Алан, которого в начале июня арестовали за то, что он планировал свергнуть Мортимера.{1760}
После 4 мая Изабелла поехала в Элтем{1761}, и 19 мая, понимая, что ее первый внук вот-вот появится на свет, написала епископу Стратфордскому, напоминая ему, что следует выплатить Филиппе задолженность по тем средствам, которые король назначил на содержание ее жилища. С момента мятежа Ланкастера Стратфорд был весьма красноречивым оппонентом правительства, но в начале 1330 года{1762} примирился с королем, и тон письма королевы неожиданно теплый, заставляющий поверить, что она была готова простить и забыть о прошлом:
«Примите наш привет и искреннюю любовь.
Молим вас из глубин нашего сердца немедленно предоставить нашей дражайшей дочери-королеве ту грамоту, скрепленную Большой печатью, в которой король, наш сын, назначает 10 000 [sic] марок на содержание ее хозяйства, и соответствующую сумму извлечь из казны упомянутого сына нашего, чего, как вы знаете, хотел и его отец. И в добавление к этому соизвольте также выдать распоряжение на выдачу 500 марок, просроченных от прошедшей Пасхи, и оставшиеся 500 марок выдать на наступающий день святого Михаила, за весь год, и вручить их следует сэру Уильяму Колби, его служащему, ради любви к нам.
Да хранит вас Господь. Дано в нашем поместье Элтем 19 мая».{1763}
Ссылка на Эдуарда II, якобы согласившегося именно так устроить жизнь Филиппы, странна, поскольку его считали умершим к моменту, когда девушка приехала в Англию, и до того он никак не участвовал в брачных переговорах. Вероятно, речь идет о его мнении, высказанном за несколько лет до того касательно будущего устройства любой невесты, какую они найдут для сына. Тот факт, что Изабелла вообще упоминает его имя, обращаясь к епископу Стратфордскому, свидетельствует об отсутствии запрета на упоминании об Эдуарде. Если Изабелла открыто упоминает его, то она вряд ли поступила бы так, будь у нее нечиста совесть.
Королева-мать вернулась в Вудсток, и в десять часов утра 15 июня королева Филиппа родила чудесного здорового мальчика, наследника Англии.{1764} Его назвали Эдуардом, как отца, деда и прадеда. Этому мальчику спустя несколько десятилетий было суждено завоевать долгую славу под именем «Черного принца». Он был первым внуком Изабеллы, и сохранившиеся сведения свидетельствуют, что между ними завязалась и осталась навсегда душевная близость.
Изабелла и Мортимер оставались в Вудстоке три дня после рождения наследника, затем на 20-23 июня отправились в Глостер{1765}, то есть на обряде церковного очищения Филиппы и большом пиршестве, последовавшем за ним, они отсутствовали.
8 июля Эдуард III скрепил печатью новый договор с Францией.{1766} На следующий день совет собрался в близлежащем аббатстве Осни,{1767} чтобы разобраться с новым кризисом: от графа Гильома д'Эно пришло предупреждение, что Генри де Бомонт, Рис ап Гриффит и другие изгнанники задумали вторгнуться в Англию со стороны Брабанта, а их друзья в Уэльсе намерены напасть на земли Мортимера.{1768} Совет немедленно вызвал Изабеллу и Мортимера из Глостера, затем был объявлен общий сбор войск по всей стране, причем были запрещено проводить турниры, чтобы они не могли служить поводом для скопления вооруженных людей.{1769} 11 июля мэра Лондона вызвали на встречу с королем в Вудсток.
15 июля Изабелла и Мортимер вернулись в Вудсток{1770}, где узнали, что мэр просил прощения за то, что не может явиться к королю, так как его присутствие требовалось в Лондоне в связи с растущим там беспокойством — которое, без сомнения, вызвал страх перед вторжением. Но королева не пожелала принимать никаких извинений, и ему приказали явиться 27 июля в Вудсток лично, вместе с двумя десятками именитых граждан, для обсуждения сложившихся обстоятельств. Во время этой встречи граждане Лондона выказали свою преданность королю, а Изабелла взамен милостиво простила Хэмо Чигвела.{1771}
Мортимер немедленно отменил свое намерение отправиться в паломничество к Сантъяго-де-Компостела в Испании, поскольку не рисковал оставить страну в такой ситуации, и на протяжении июля и августа предпринял самые различные меры для защиты страны.{1772} Их было достаточно, чтобы отпугнуть захватчиков, но ничто не могло помешать им строить заговоры на безопасном расстоянии с целью погубить Изабеллу и Мортимера.
17 июля, по просьбе Изабеллы король сделал пожалования госпиталю святого Петра в Йорке, который был основан еще до Завоевания и впоследствии назывался госпиталем святого Леонарда. В тот же месяц Изабелла снова завещала Мортимеру несколько своих имений{1773}, что придает вес утверждению Фруассара насчет того, как вскоре после казни Кента «великое бесчестие пало на королеву-мать (справедливо или нет, не знаю), поскольку говорили, что она понесла от Мортимера». В принципе возможно, что Изабелла была беременна в то время — но «великое бесчестие» постигло ее, как мы увидим, лишь значительно позже, в конце года.
К 29 июля двор переехал в Нортхэмптон.{1774} В этот день Малтреверса сменил на посту управляющего хозяйством двора человек Мортимера, сэр Хьюго Терпингтон.
Двор побывал в Кингс-Клиф 6 августа, в Стэмфорде 10-го, в Боурне, Линкольншир, 14-го, в Линкольне 24-го и к 1 сентября достиг Клипстона. 6 сентября было решено созвать совет в Ноттингеме, где король со своей свитой оказался четыре дня спустя.{1775}
Ответ папы на письмо Эдуарда от 24 марта пришел 15 сентября и содержал обращение к Эдуарду III и королеве Изабелле. С ноткой иронии, а может, и чего-то еще, он выразил свое глубокое удивление по поводу заявлений Кента, что Эдуард II еще жив, в особенности потому, что покойному королю были устроены такие торжественные похороны:
«Папа надеется и твердо уверен, что присутствовавшие [на похоронах] никак не могли быть обмануты, и никто не пытался их обмануть. Если бы похороны были тайными, еще имелись бы какие-то основания для подозрений, но они были публичными, и подозрений нет никаких».
Он уверял с немалой горячностью, что не поверил в россказни Кента, а если бы и поверил, то не стал бы иметь дело непосредственно с графом, но предупредил бы немедля короля и королеву-мать.