Страница 8 из 108
К тому же и шведы ещё в июле 1940-го согласились на транзит по шведским железным дорогам германских военных материалов и войск (формально — «отпускников») в Норвегию и Финляндию. В Стокгольме была учреждена германская транспортная комендатура.
Но всё это были частные успехи вдали от центра событий. Центром же их оставалась Срединная Европа, хотя нерв ситуации болезненно бился и по ту сторону Средиземного моря — на его Африканском побережье.
БРЕСТСКИЙ поворот в Германии был воспринят в целом с радостью. Ещё бы! В тяжелой для рейха мировой ситуации вдруг появился некий просвет. И он рождал новые надежды и новые обнадеживающие перспективы.
Рад был развитию дел после Бреста и московский посол рейха Шуленбург. Он словно помолодел. И он сам, и его доверенное окружение сейчас как дурной сон вспоминали то время, когда русскую внешнюю политику вел «Максим Литвинов». Дипломаты рейха в Москве всегда относились к нему с недоверием и враждебностью, но ведь и Меер Моисеевич Валлах-Литвинов не очень-то их жаловал — как и его доверенное окружение. В этом отношении был типичной фигурой заведующий отделом печати Наркоминдела Евгений Гнедин, лощеный еврей немного за сорок лет. Сын небезызвестного Парвуса-Гельфанда, он родился в 1898 году в Дрездене и появился в Москве в 1920-м, с 1922 по 1939 год подвизаясь то — с перерывами — в НКИДе, то — в московских газетах. В 1924-м Гнедин заведовал в наркомате торгово-экономическим отделом, с 1931-го по 35-й был замзавом иностранной редакции «Известий», а в 1935–1937-м — первым секретарём полпредства в Берлине.
С 1937 года Гнедин заведовал уже отделом печати наркомата и много крови попортил как Шуленбургу, так и всему московскому германскому посольству.
Граф фон Шуленбург рассчитывал на поворот Сталина в сторону Германии уже с осени 38-го года и с нетерпением ожидал отстранения Литвинова с поста наркома иностранных дел, а заодно — и ареста его приспешников, включая Гнедина. В мае 39-го граф этого дождался. И вот теперь, почти два года спустя, Шуленбург иногда просто не верил, что в том же особняке на Спиридоновке он становится все более желанным гостем.
В декабре 1940 года прошли переговоры между Шуленбургом и Молотовым. С Шуленбургом были заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики германского МИДа — аусамта — доктор Шнурре и советник посольства Хильгер. Первая беседа 12 декабря 1940 года заняла чуть больше часа, вторая же, 21 декабря, затянулась почти на два часа.
12 декабря германский посол затронул вопрос весьма тонкий:
— Герр Молотов! Мы уже просили вас разрешить транзит двух наших самолётов и ящиков с запасными частями и медикаментами в Японию для германского корабля, который будет находиться в Кобе. Германская сторона заверяет вас, что эти грузы не предназначены для японского правительства. Для вашего удобства они могут быть отправлены из Владивостока в Японию на регулярном торговом пароходе, чтобы германский корабль не заходил во Владивосток.
Молотов — и так всегда сдержанный — вовсе нахмурился:
— Не пойму… Этот вопрос окружен таинственностью и непонятен. Вначале речь шла о самолётах. Теперь прибавляются еще какие-то ящики. Мы не можем решать здесь с закрытыми глазами.
Шуленбург чуть замялся, но ответил внятно:
— Вообще-то все просто… Дело в том, что в Тихом океане оперирует наш вспомогательный крейсер, и все предметы предназначены для него. То, что мы окружаем вопрос тайной, — естественно… Германия находится в состоянии войны… Думаю, для вас было бы неудобно, чтобы крейсер зашёл во Владивосток.
— Но, господин посол, это дело затрагивает не только советско-германские, но и советско-японские отношения. Почему бы вашему крейсеру, зайдя в Японию, не получить все это у японцев?
— Герр Молотов, нужных частей и медикаментов Япония не производит. А поскольку грузы нужны нам, а не японцам, это касается лишь нас и вас. Мы надеемся, что советская сторона пойдет навстречу Германии.
Молотов все хмурился, и Шуленбург предложил:
— Возможно, советское правительство желает получить заверения японского правительства в том, что оно согласно с этой операцией?
— А оно согласно?
— Да.
Советский премьер задумался… Теперь все было действительно ясно. Соглашаясь на такой транзит, Москва пусть скромным, но реальным делом поддерживала военные усилия немцев против англичан. Как англичанам, так и янки это понравиться не могло. И, с учётом всего, услуга была не такой уж и пустячной. Сталин и Молотов много размышляли над этим запросом немцев, прикидывая и так, и этак… Ещё не зная о назначении и типе корабля, оба отлично сознавали деликатность дела. Без серьезных причин так никто не секретничает.
Однако, все взвесив, Сталин решение в принципе принял. В конце концов нейтральная Америка поставляла воюющей Англии не то что военные материалы, но даже вооружения. А это — услуга поважнее простого транзита. Так что ответ у Молотова был заготовлен, и это был ответ «Да!».
И это «да» Шуленбург 12 декабря получил.
Впрочем, хватало в декабрьских беседах и взаимных «нет» — лишнего товара у обеих сторон было немного… Всё же в итоге русские согласились поставить рейху миллион тонн зерна из стратегического резерва при условии более значительных, чем до сих пор, ответных поставок из Германии.
Список этих поставок был и без того велик, и Германия лишь в обмен на русский глинозем обязалась поставить в СССР тридцать тысяч тонн алюминия и сто пятьдесят тонн кобальта.
ТАК шли дела в Москве… А в Берлин в конце ноября 1940 года, 28-го числа, приехал новый полномочный представитель СССР, сорокатрехлетний Владимир Деканозов. Он был назначен полпредом в ранге заместителя наркома иностранных дел, и это говорило само за себя. Тем не менее даже через полторы недели Деканозов еще не был принят Гитлером для вручения верительных грамот и нервничал.
12 декабря 1940 года его принял шеф аусамта Риббентроп в присутствии своего шефа протокола барона Дернберга.
— Рад видеть вас в моем кабинете вновь, герр Деканозов, — радушно приветствовал гостя рейхсминистр, — и видеть как доверенное лицо господина Сталина и господина Молотова.
— Я тоже рад этому, господин Риббентроп, однако…
— Да, да! Я понимаю, что вы хотели бы поскорее представиться фюреру, и, вероятно, он примет вас в середине следующей недели. Сейчас его нет в Берлине — время военное…
После нескольких вполне светских фраз Риббентроп не выдержал:
— Герр Деканозов, вы, очевидно, грузин?
— Да…
— И, возможно, вы были знакомы с господином Сталиным с детства?
Деканозов улыбнулся:
— Нет, тогда мы знакомы не были… Да и вообще я на девятнадцать лет моложе…
Тут полпред улыбнулся еще шире и, взяв из рук переводчика Павлова нечто прямоугольное, плоское, тщательно упакованное, протянул его министру, сообщив при этом:
— Это вам личный подарок от товарища Сталина. Прошу прощения за задержку с передачей, но хотел вручить лично.
Освобожденный от упаковки, подарок оказался портретом Сталина. Риббентроп был явно польщен и рассыпался во вполне искренних благодарностях.
— О, я помню наши встречи в Москве… — повторял он. — Тогда был сделан очень важный шаг!
— Безусловно, — согласился полпред, и беседа вновь приняла светский характер.
— Вы, надеюсь, пробудете у нас долго, герр Деканозов, — говорил рейхсминистр, — и сможете стать свидетелем большого строительства в Германии… После окончания войны, а оно, думаю, ждать себя долго не заставит, будет реализован грандиозный план фюрера.
— Я слышал об этом.
— Будет построено триста тысяч новых квартир — до пяти-шести комнат в квартире… Нам надо обеспечивать рост населения, и здорового населения!
— У нас в СССР мы тоже много строим.
— Да, такое строительство возможно лишь при содействии государства… С окончанием войны нам предстоит решать большие задачи.