Страница 62 из 108
Фюрер выслушивал русского премьера с выражением лица не то кислым, не то — каменным, а выслушав, стал размышлять, поджав губы. Сталин затронул-таки больное место… Вопросы внутренней политики и оккупационной политики — это, вообще-то, прерогатива рейха. Но и Сталина можно понять. А все, что было сказано до этого, — это всерьёз… Танковые дивизии будущего врага на свою землю не пускают.
И он коротко бросил:
— Я подумаю…
Сталин не спеша погладил усы и тоже коротко сказал:
— Хорошо… Пусть пока будет так.
Сказано было почти всё… И деловой разговор вскоре был закончен. Хозяева и гости перешли в столовую.
ГИТЛЕР вспоминал всё это, греясь на крымском солнце, а наутро он с русским заместителем Председателя Совнаркома вышел на русском лидере эсминцев опять в Севастополь. Гитлер редко бывал на море, а тем более — на южном в такую прекрасную пору. И он вполне оценил сдержанную яркость черноморских пейзажей, проплывавших по правому борту. Поросшие густым лесом склоны гор сменялись высокими и обрывистыми берегами. У мыса Феолент в глаза бросался треугольный обрыв темно-зеленого цвета, резко отличавшийся от ближайших скал с красноватой и серой окраской.
Лидер шёл средним ходом, и только когда командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, невысокий крепыш с наголо бритой головой, пригласил фюрера на мостик, скорость резко увеличилась. Но и три эскортных эсминца не отставали. Стало ясно: русские демонстрировали ходовые качества своих новых кораблей.
Матросы щеголяли белоснежной формой с синими отворотами воротников, украшенных тремя белыми полосками. Офицеры — тоже во всем белом, при кортиках и белых перчатках. Даже если рослых краснофлотцев отбирали специально для этого показательного похода, русскому флоту было чем гордиться. Уверенные, загорелые до черноты, атлетически сложенные, с зубами, производившими впечатление выданных в дополнение к форме, русские парни не напоминали молодежь Гитлерюгенда. В них не было утончённости, зато чувствовалось непоколебимое жизнелюбие. Выразительные лица германских юношей были раскованны, крупные же лица русских выражали силу и достоинство.
Гитлер поймал себя на мысли: «Да… Хорошо, что мои волчата не схватятся с этими медведями… Это могло бы окончиться плохо и для тех, и для этих…» И сразу пришла другая мысль: «Интересно — как они будут смотреться не в противоборстве, а в дополнении друг друга?»
Вдали возник Севастополь… В этих местах Англия, Франция и Сардиния когда-то обрели победу, но особой славы не нашли. Слава досталась русским.
Бухта распахивалась широко. Но, приближаясь, она сужалась, и Гитлеру показалось, что это и есть путь в Россию. Войти легко, выйти — непросто. И славы на этом пути много, да вся она — у русских.
Стоявший рядом на мостике Тевосян задумчиво, как бы про себя, произнес:
— Наш Аносов считал, что стальная пушка могла бы спасти Севастополь. Но в николаевской России, при Нессельроде и Канкрине, к нему не прислушались… Зато уроки Крымской войны учёл ваш Крупп.
— Да, — согласился Гитлер. — И благодаря стальной пушке Круппа мы победили французов под Седаном.
Намёк был прозрачным: вас французы здесь побили, а мы побили французов. Тевосян возражать не стал и даже подтвердил:
— В отличие от нас под Севастополем.
Потом прибавил:
— А царскому правительству пришлось покупать пушки у Круппа.
— Вот как? — удивился фюрер. — Это интересная деталь… Но вы говорите, герр Тевосян, Нессельроде, Канкрин… Это что — немцы?
— Немцы… Нессельроде, впрочем, наполовину еврей…
— Вам не кажется немного странным, что ваши, — Гитлер выделил это «ваши», — немцы России навредили, а наш Крупп ей помог?
Тевосян улыбнулся:
— Да, господин рейхсканцлер, русские немцы не всегда были полезны России. Была великая Екатерина, был и ничтожный Нессельроде… Я много думал над этим и твёрдо знаю одно: исторические судьбы Германии и России переплетены давно. Вопрос в том, как завязывать и развязывать эти узлы.
И, помолчав, прибавил:
— А делать хорошие стальные пушки мы потом научились и сами. Да и броню — тоже!
К вечеру фюрер со свитой был уже в поезде… Время не чувствовалось — и не только потому, что в дороге оно ощущается слабее. Его не хотелось узнавать, отсчитывать, измерять. И лишь по инерции Гитлер вяло поинтересовался у Шуленбурга, сопровождавшего его в Берлин:
— А какое у нас завтра число?
— Двадцать третье июня, — немного удивлённо ответил посол. — Как быстро время-то летит… Почти закончился июнь сорок первого года. Не верится, что завтра вы, мой фюрер, будете снова в Бергхофе.
ПРОШЁЛ месяц… И адмирал Октябрьский вышел на том же лидере «Москва» встречать «Литторио» с дуче на борту. Турки не обрадовались совместному запросу Москвы и Рима на его проход, но и запретить ничего не могли: в конце концов, могучий итальянский линкор в черноморских водах — это проблема русских, и если они сами приглашают итальянцев, то пусть сами и берут на себя ответственность.
«Москва» держала флаг Командующего Военно-морским флотом СССР, потому что встретить дуче в море Сталин поручил наркому ВМФ Кузнецову. Под синим небом, раскрашенным белоснежными облаками в цвета старого русского морского флага, Кузнецов и Октябрьский салютовали гостям и перешли на борт «Литторио», где Октябрьский сам взял на себя функции лоцмана. Кузнецов его подстраховывал, потому что знал подходы к Севастопольской бухте ещё со времён командования «Красным Кавказом» и «Червоной Украиной».
Вскоре на них стали надвигаться бухты, плоский срез далёких гор слева и тонкие колонны античных развалин справа. Муссолини стоял под ветром на палубе, рядом были Чиано, начальник Морского Генерального штаба адмирал Каваньяри, а мысль улетала туда, к городу, известному в Италии давно — со времен той Крымской войны, когда граф Кавур в надежде на поддержку в борьбе против Австрии ввязал Сардинию в англо-французскую войну против русских.
Да, когда-то здесь уже были итальянцы, петушиные перья берсальеров развевались над холмами Севастополя, и на этой земле осталось итальянское кладбище.
Линкор вошёл в бухту, и начались швартовые операции постановки на бочку. Гости же начали осматриваться… Вот сбегающие к морю марши белой лестницы и над ней — сдвоенная колоннада дорического ордера. А дальше, прямо в воде, стоит необычного вида памятник, и бритый наголо русский адмирал поясняет, что это — Памятник затопленным кораблям. Но почему затопленным? Памятники ставят победителям, оглашающим свои и чужие берега грохотом победных салютов! Дуче не выдерживает и говорит об этом адмиралу. И тот вдруг хитро улыбается и отвечает:
— В Севастополе, господин Муссолини, есть ещё один любимый русскими моряками памятник — капитан-лейтенанту Казарскому, командиру брига «Меркурий». Этот бриг отбился от превосходящего врага, а потом спасся бегством. На памятнике написано: «Потомству в пример».
Октябрьский на мгновение задумался, а потом убеждённо сказал:
— Иногда важнее не победить, а не сдаться!
И его маловыразительное скуластое лицо в один миг стало скульптурным.
СЕВАСТОПОЛЬ был прекрасен! И в этот солнечный — как по заказу — день в разгаре лета город напоминал об Италии. Однако русский Черноморский флот был невелик. Все во флагах расцвечивания, корабли были красивы — военные корабли всегда красивы, ибо предельно рациональны, но это был, конечно, не итальянский рейд в Таранто.
В парадном расчете стояли линкор «Парижская коммуна», крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ», «Червона Украина», «Ворошилов», лидеры «Харьков» и «Ташкент», десяток эсминцев, подлодки, торпедные катера, тральщики…
Кузнецов заметил взгляды гостей и счёл нужным заметить:
— Да, флот невелик… Но, во-первых, он у нас не единственный — морских театров хватает. Во-вторых, от царя нам богатого наследства не досталось — Николай всё лучшее утопил в Цусиме, а потом его ещё чёрт дёрнул и с Германией воевать… Что-то потом увели с собой белогвардейцы… — Нарком улыбнулся: — Но ничего — строимся помаленьку. Есть — где, есть и на что…