Страница 65 из 215
Западные исследователи до сих пор спорят о причинах и перипетиях Берлинского кризиса. Американская исследовательница Хоуп Гаррисон пишет: «Хрущева действительно волновало будущее ГДР. Кроме того, ему очень хотелось поднять свой авторитет успешными переговорами с Западом. И то, и другое сильно влияло на его поведение во время кризиса». Другие исследователи убеждены, что советский руководитель действовал в ответ на растущую интеграцию Западной Германии в НАТО. Его беспокоили американские планы «поделиться» с западногерманскими военными контролем над ядерным оружием на территории ФРГ. Эти планы, продолжение ядерной доктрины «первого удара», принятой командованием НАТО, действительно могли обеспокоить Хрущева. Есть документальные свидетельства того, что в Кремле проявляли озабоченность в связи с перспективой получения Западной Германией доступа к ядерным вооружениям{534}. С моей точки зрения, у Хрущева было несколько мотивов, побудивших его ввязаться в Берлинский кризис. Во-первых, он считал себя обязанным добиваться гарантий для существования социалистической ГДР. Об этом обязательстве он неоднократно заявлял публично, когда критиковал Берию и Маленкова по германскому вопросу. Во-вторых, он был полон решимости показать всем эффективность своей «ракетной доктрины» — принудить США отказаться от стратегии сдерживания и начать переговоры с Советским Союзом. И, наконец, судя по его речам, он надеялся, что победа, одержанная в Западном Берлине, станет началом крушения западного империализма во всем мире и поможет развитию революционного процесса в Азии и Африке.
Хрущев смеялся над опасениями своего сына Сергея. «Из-за Берлина никто войны не затеет». По словам Сергея Хрущева, его отец «надеялся как следует припугнуть» западные державы, «вырвать согласие сесть за стол переговоров»{535}. Советский руководитель чувствовал, что с помощью ядерной мощи Советского Союза он добьется успеха в том, что не удалось Сталину — построить на равных отношения с Соединенными Штатами. Ему хотелось вернуться к формату отношений между великими державами, сложившемуся на конференциях в Ялте и Потсдаме и уничтоженному после Хиросимы.
Основная ставка в этой рискованной игре делалась на ракетно-ядерные вооружения. Советский руководитель хотел, чтобы правительства и граждане западных стран оказались перед жестким выбором: либо взять на себя ответственность за последствия термоядерной войны, либо разобрать возведенные ими бастионы антисоветизма. Из поля зрения историков, особенно американских, зачастую выпадает тот факт, что Хрущев в 1958-1961 гг. не только создавал кризисные ситуации, балансируя на грани ядерной войны, но и вел кампанию за разоружение. Советскому руководителю хотелось сгладить впечатление об агрессивности СССР. В апреле 1957 г. Хрущев сказал на заседании Президиума, что Советскому Союзу следует вести мощную кампанию за запрещение ядерных вооружений. Иначе, сказал он, «будут говорить, что мы отказываемся от борьбы против атомного оружия. Мы тогда лишимся поддержки широких масс, оппозиционно настроенных»{536}. В ноябре 1958 г. Советский Союз объявил об одностороннем моратории на ядерные испытания (спустя несколько дней после того, как США и Великобритания сделали то же самое). В феврале 1960 г. Хрущев подал на рассмотрение Президиума следующую идею: выйти к американцам с предложением о том, что СССР готов в первую очередь уничтожить свои МБР и ядерные боеголовки при условии, что США ликвидируют свои военные базы, расположенные по периметру советских границ, вместе со стратегическими бомбардировщиками. «Это, собственно, разоружение всех военных союзов, потому что значит ликвидировать эти базы? Это полетят НАТО, СЕАТО, СЕНТО»{537}.
В сентябре 1959 г. Хрущев прибыл в США по приглашению президента Эйзенхауэра и впервые оказался на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН. В пропагандистском запале советский лидер огласил план «всеобщего и полного разоружения». Хрущеву казалось, что его большая игра приносит дивиденды. Он разъезжал по всей Америке, явно получая удовольствие от того, что самая могущественная в мире капиталистическая страна вынуждена, сдерживая свое высокомерие, принимать у себя «коммуниста номер один». Его зять, Алексей Аджубей, и группа советских журналистов талантливо и энергично формировали для советской и восточноевропейской аудитории облик Хрущева — «борца за мир». Внимание к Хрущеву в Америке было дополнительным бонусом, который дала ему его «ракетная доктрина», и советскому лидеру это нравилось. С другой стороны, встреча Хрущева «лицом к лицу с Америкой» выявила его неготовность к серьезным переговорам. Могущество Америки, ее богатство не только произвели на него впечатление, но и настроили на драчливый лад. В глубине души он чувствовал себя неуверенно и все время искал повод, к чему бы придраться, чтобы дать американцам отпор. Вместе с тем он так и не смог вытянуть из Эйзенхауэра каких-либо определенных уступок в вопросе о Западном Берлине{538}.
Хрущеву очень хотелось показать советским людям, что его подход к решению международных проблем может принести экономические выгоды, причем немедленные. После широко освещавшейся в прессе поездки по Соединенным Штатам и предвкушая успех встречи на высшем уровне в Париже, на которой он собирался добиться у Запада уступок по германскому вопросу, Хрущев решил обнародовать свои мысли об экономических последствиях разрядки напряженности с США. В декабре 1959 г. Хрущев направил членам Президиума письмо, в котором предлагал радикальный план сокращения вооруженных сил «даже без условий о взаимности со стороны других государств». Советскому Союзу, уверял он, больше не нужна многочисленная армия, поскольку наличие ракетно-ядерных войск является для потенциального агрессора достаточно грозным средством сдерживания. Военная реформа, писал он, стала бы «неотразимым ударом по врагам мира и по поджигателям и сторонникам холодной войны». Этот шаг «ни в коей степени не наносит ущерба нашей обороне, но дает нам большие политические, моральные и экономические выгоды. Если сейчас не использовать этого, то, говоря языком экономиста, это означало бы не использовать в полную мощь накопленные капиталы нашей социалистической политикой и нашей социалистической экономикой». 12 января 1960 г. на заседании Верховного Совета Хрущев объявил о сокращении численности вооруженных сил до 1,2 млн. человек в течение трех лет. Было отправлено в отставку четверть миллиона человек из офицерского состава. Эта военная реформа, по мысли Хрущева, была логически связана с созданием месяцем ранее Ракетных войск стратегического назначения. Правда, многие бывшие офицеры остались без адекватной материальной компенсации, без возможности получить другую профессию, пенсионное пособие или жилье{539}.
Никто не осмелился публично критиковать поспешные шаги Хрущева, но в разговорах между собой многие генералы и офицеры негодовали. Еще во время Суэцкого кризиса в их среде завелись сомнения: стоит ли делать ставку на одно ядерное оружие и строить экспансионистские планы, не подкрепленные реальной военной мощью. Уже после отставки Хрущева один из его критиков скажет: «Тогда мы находились на волосок от большой войны!» Другой подытожит: «В течение последних семи лет Советская страна без всяких к тому серьезных причин и оснований трижды оказывалась на грани войны. Это тоже не случайность, а система, особый "способ" осуществления внешней политики путем угрозы войной империалистам»{540}. Высшие военные чины не могли открыто выступать против хрущевской военной реформы, однако в застольных беседах отводили душу, а на практике вставляли палки в колеса, где могли. Начальник Генштаба маршал Василий Соколовский подал в отставку в знак протеста против непродуманных сокращений в армии. Наиболее образованные генералы воспользовались развернувшейся на страницах закрытого журнала «Военная мысль» теоретической дискуссией, чтобы подвергнуть сомнению чрезмерные упования Хрущева на ядерные вооружения. В статьях, опубликованных в 1960 и 1962 гг., генерал Петр Курочкин, генерал-полковник Амазасп Бабаджанян и другие авторы соглашались с американскими экспертами, в частности Максвелом Тэйлором и Генри Киссинджером: полагаться исключительно на ответный ядерный удар не следует, это будет означать выбор между капитуляцией и самоубийством{541}.
вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться