Страница 64 из 215
Военно-промышленный комплекс СССР настроился на массовое производство стратегических ракет и создание для них все более мощных ядерных боеголовок. Однако еще долгое время Советский Союз обладал стратегическим потенциалом в отношении США лишь гипотетически. Ракета Р-7 оказалась дорогостоящей громадиной, трудной и ненадежной в эксплуатации. 300-тонная ракета работала на топливе из жидкого кислорода, что создавало большие трудности при запуске. Каждая пусковая площадка обходилась в полмиллиарда рублей. В 1959 г. конструкторы-ракетчики начали разрабатывать два других типа ракет — Р-9 и Р-16, однако и они не подходили для серийного развертывания, поскольку работали на жидком топливе и были чрезвычайно уязвимы для атаки с воздуха. Размещение первого поколения надежных межконтинентальных ракет в защищенных подземных шахтах началось только в апреле 1962 г. А пока махины Королева приходилось транспортировать по железной дороге на север России, в Плесецк, где для них были построены стартовые комплексы. К концу 1959 г. только четыре «семерки» и два стартовых комплекса для них находились в рабочем состоянии. Если бы Соединенные Штаты первыми нанесли удар, то у Советского Союза хватило бы времени на запуск только одной ракеты. По данным Сергея Хрущева, ракетчика и сына советского лидера, первые советские МБР были нацелены на американские «города-заложники»: Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго и Лос-Анджелес{529}.
В подобных обстоятельствах более благоразумный государственный деятель не стал бы бахвалиться достижениями в области стратегических вооружений. Хрущев поступил наоборот. 15 декабря 1959 г. Кремль объявил на весь мир о создании Ракетных войск стратегического назначения (РВСН) — нового рода войск в вооруженных силах СССР. За нетерпеливостью Хрущева стояли не только стратегический азарт, но и экономический расчет. Начиная с 1957 г. он обещал «догнать и перегнать» Соединенные Штаты по производству основных продуктов питания, а также резко повысить уровень жизни советских людей. В те годы советская плановая экономика, казалось, сохраняла большой потенциал для развития. Советская экономическая модель привлекала политических лидеров в различных частях света, особенно в Индии, Индонезии, Египте и других странах, освободившихся от колониальной зависимости.
Но уже в 1959 г. советская экономика стала давать серьезные сбои. Уровень жизни, который первоначально повысился в результате реформ 1953 г., оставался низким. Факты опровергали хвастливые заявления Хрущева: советская экономика была неспособна обеспечить «общество массового потребления». Секторы гражданской промышленности, в отличие от военно-промышленного комплекса, развивались плохо или недостаточными темпами. Сельскохозяйственная программа освоения «целинных и залежных земель» после первоначального громкого успеха обернулась огромными трудностями с сохранением и транспортировкой полученных урожаев. А в результате принятых Хрущевым необдуманных мер по ограничению личных подсобных хозяйств и кооперативов возникла острая нехватка мяса, молока и масла. Грандиозные масштабы экономической помощи Китаю, все возрастающая щедрая помощь Египту и резкое повышение субсидий для Польши и Венгрии после событий 1956 г. — все это ложилось дополнительным бременем на экономику и бюджет СССР. Для того чтобы «скорректировать глубокие диспропорции в народном хозяйстве», советскому правительству пришлось свернуть пятилетний план (в связи с его явным провалом) и заменить его «семилеткой». Выполнить обещание в достаточном количестве выпускать «и пушки, и масло» оказалось гораздо труднее, чем это представлялось Хрущеву{530}.
Между тем безудержно увеличивались затраты на производство новых вооружений, исследовательские и научно-конструкторские программы военного назначения — значительно превышая выделенные для этого ресурсы. С 1958 по 1961 г. производство вооружений в СССР выросло более чем вдвое, а доля национального дохода страны, уходившая на это производство, — с 2,6 до 5,6%. Стоимость ракет стратегического назначения оказалась значительно выше, чем ожидалось. Сооружение стартовых комплексов и ракетных пусковых шахт, включая новый грандиозный комплекс космических и военных испытаний на железнодорожном разъезде Тюра-Там в Казахстане (космодром «Байконур»), а также строительство гигантских заводов для серийного производства стратегических вооружений требовало огромных капитальных вложений. Ядерные и ракетные проекты фактически были экономикой внутри экономики: они размещались в «закрытых городах», куда привлекались лучшие силы ученых, инженеров и строителей и где создавались весьма приличные условия жизни для них и их семей. В одном из таких «закрытых городов» — Снежинск в предгорьях Среднего Урала (Челябинская область) — разместилась вторая советская ядерная лаборатория. К началу 1960 г. численность населения города уже составляла 20 тыс. человек. Другой «закрытый город», находившийся к северу от Красноярска, в 1958 г. начал производство оружейного плутония. Реактор и 22 цеха были расположены в огромной искусственной пещере на глубине 200-250 м от поверхности земли; комплекс имел собственную систему тоннелей, а также развитую городскую инфраструктуру, которая обслуживала и обеспечивала жильем несколько тысяч ученых, инженеров, рабочих и военных{531}.
Чем яснее видел Хрущев, что его обещания экономического роста расходятся с реальностью, тем больше он горел желанием опробовать свою «ракетную доктрину» на деле. Он надеялся прежде всего добиться прорыва в решении германского вопроса — ключевого вопроса холодной войны. Принудить западные державы к переговорам, закончить холодную войну с помощью ракетно-ядерного блефа означало бы избежать дальнейшей гонки вооружений и сэкономить громадные средства для развития народного хозяйства и улучшения жизни советских людей.
«Ядерная доктрина» и берлинский кризис
В ноябре 1958 г. Хрущев предъявил бывшим союзникам по антигитлеровской коалиции — США, Великобритании и Франции — ультиматум: либо они в течение шести месяцев признают Западный Берлин «вольным городом» и подписывают мирный договор с ГДР, либо СССР сделает это в одностороннем порядке и передаст контроль над въездом в западные секторы Берлина правительству ГДР. Поначалу импульсивный советский руководитель даже хотел заявить об аннулировании потсдамских соглашений 1945 г., согласно которым западные державы могли временно держать свои войска в Берлине. Хрущев считал, что Запад уже давно нарушил эти соглашения. Однако затем советский лидер осознал, что такое публичное заявление может повредить советской дипломатии в долгосрочной перспективе. Поэтому Хрущев сосредоточил свое внимание на преобразовании западных секторов Берлина в «вольный город» и подписании мирного договора между Москвой и ГДР. Как только истек срок ультиматума, Хрущев отложил его, чтобы возобновить позже, — и так в течение четырех лет!{532}
США и остальные западные державы отвергли ультиматум советского лидера, и дело запахло военным конфликтом. Противостояние из-за Западного Берлина привело ко второму большому кризису с начала холодной войны. Но Хрущев надеялся, что под угрозой ядерной войны в Европе НАТО даст трещину, и в какой-то момент показалось, что события пошли по его сценарию. В феврале 1959 г. премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан поспешил в Москву для встречи с Хрущевым, не скрывая своего желания выступить посредником между ним и Эйзенхауэром. Встреча министров иностранных дел по германскому вопросу, которая долго откладывалась, началась в мае в Женеве. А в июле Эйзенхауэр по неформальному каналу передал Хрущеву приглашение приехать в Соединенные Штаты для переговоров. На самом деле президент США планировал увидеть Хрущева только в случае, если переговоры в Женеве создадут возможность для компромисса по Западному Берлину. Но Хрущев приехал в США «просто так», для прямых переговоров с президентом. Итоги встреч с Эйзенхауэром на президентской «даче» в Кемп-Дэвиде 15 и 25-27 сентября 1959 г. были многообещающими, точнее, так казалось Хрущеву. Эйзенхауэр был максимально уклончив, но признал ситуацию с Западным Берлином «ненормальной». Казалось, он согласился возобновить поиск дипломатического решения германского вопроса в рамках четырехсторонней встречи на высшем уровне, намеченной на весну 1960 г.{533}