Страница 33 из 80
«Но и она кончается. И она. Еще баланда — и уже тундра. А где же лесотундра? В прошлом, в прошлом. Все в прошлом. А что впереди? А впереди Дудинка и Норильлаг. Счастливое время, Карл Вольдемар, счастливое время!
Потому что если ты просидел год и восемь месяцев в камере смертников в ожидании, когда за тобой придут, Норильлаг покажется раем.
Да, непрерывность жизни. Жизнь — это очень медленный пароход, который идет быстро. Только понимаешь это уже в конце пути».
По-моему, это неглупо. Мне и самому иногда приходила в голову такая мысль.
«Чем измеряется жизнь, Карл Вольдемар Пятый? Временем? Нет. Время — это вода, по которой плывет пароход. А если не временем — чем? Количеством баланд, которых тебе спустили в вонючий трюм? Количеством голубей, которых ты сожрал?
Раньше по радио часто передавали арию нашего знаменитого эстонского певца Георга Отса из оперетты „Мистер Икс“. „Как они от меня далеки, далеки, никогда не дадут руки“. Передавали не каждый день. Нет, не каждый. Но с какой-то пугающей регулярностью. И я однажды подумал: вот это и есть мера жизни. Человек рождается, чтобы прослушать эту арию определенное количество раз.
Так она и осталась для меня знаком времени. Знаком тех лет.
Лет? Нет, Карл Вольдемар. Не лет. Целых десятилетий.
Застывшее время. Полярный паковый лед. Он казался вечным. Слабенькая жизнь билась где-то там, в глубине. И единственной мерой времени была ария мистера Икс из оперетты „Мистер Икс“ в исполнении Георга Отса».
Тут я чего-то не врубаюсь. При чем тут ария? У него уже, видно, в мозгах слегка коротит. Все-таки семьдесят девять лет, не баран накашлял.
«Сегодня у нас большой день, Карл Вольдемар. Сегодня у нас будут гости. Много гостей. Двое. Кто будет первым? Пари на голубя. Ты говоришь: Томас Ребане. А я говорю: Генрих Вайно.
Да, Карл Вольдемар, начальник секретариата правительства Эстонии господин Генрих Вайно. Рита Лоо уже сообщила ему о завещании. Или даже принесла ксерокопию. Он думает. Он понимает, что придется идти ко мне. Ах, как ему это неприятно, как неприятно! Он-то был уверен, что с Матти Мюйром покончено навсегда.
Почему люди так не любят тех, кто делает им добро? А ведь я оказал Генриху Вайно очень большую услугу. Так. Очень. Он просил меня о ней. И я выполнил его просьбу. Я вывел Риту Лоо из-под статьи. Года два она получила бы по 70-й точно. И вместо того, чтобы испытывать ко мне глубокую сердечную благодарность, Генрих Вайно при первом удобном случае вышвырнул меня на пенсию в самом зрелом и плодотворном возрасте. Мне было шестьдесят девять лет. Всего шестьдесят девять.
Я понимаю, о чем он думал. Да, понимаю. Он думал, что я пристегнул Риту Лоо к процессу над националистами, чтобы торпедировать его назначение секретарем ЦК компартии Эстонии. А к тому шло. Но у меня и в мыслях этого не было. Я даже не знал тогда, кто такая Рита Лоо. Молоденькая сикушка. Одна из. Она связалась с диссидентами из-за своего мужа. А Вайно представил себе все это так, будто весь этот процесс я затеял только для того, чтобы помешать его карьере».
Серж, ты что-нибудь понимаешь? При чем тут Вайно? С какого боку к нему Рита Лоо? Генрих Вайно — большая шишка в кабинете министров. Почему он должен думать над завещанием моего дедули, а потом бежать к Мюйру? Ничего не понятно.
«Глупость, Карл Вольдемар. Глупость. Если быть откровенным, весь этот процесс над молодыми эстонскими националистами я инициировал только по одной причине. Было, конечно, указание из Москвы. Но это не главное. Главное было в том, что очень уж они меня раздражали. Так. Очень. Полупьяные, патлатые, грязные, они собирались в котельных и на баржах и болтали. Пили, еблись вповалку (Серж, это он так выразился, а не я), обкуривались травкой и болтали, болтали, болтали. Болтали о том, о чем я всю жизнь даже думать боялся. Они были свободными. Они хотели быть свободными, ничем за это не заплатив. Я заставил их узнать цену свободы.
И чем это кончилось? Тоже глупостью. Она взяла банку с бензином, вышла на площадь перед ратушей и вылила на себя бензин. Хотела устроить акт самосожжения. В знак протеста против преследования инакомыслящих. Но не смогла зажечь спичку. Мокрые были спички. В бензине. Не зажглись».
Это он про Риту Лоо? Ну и дела. Действительно, глупо. Кто же так делает? Нужно было сначала зажечь спичку, а потом лить на себя бензин.
«Как давно это было, Карл Вольдемар, как давно. Кажется, только вчера, а на самом деле — давно-давно. Где-то там, между лесотундрой и тундрой.
Сколько у меня было жен, Карл Вольдемар? Три или четыре? Три с половиной. Они не приживались. Им некуда было пустить корни. На выжженной напалмом земле ничего не может расти.
А сколько у меня было любовниц? Много. Любовниц у меня было много. Не меньше десяти».
Я тащусь! За всю-то жизнь?!
«Что остается от жизни, Карл Вольдемар Пятый?
Время, потраченное на быт, вычеркивается. Время, потраченное на сон, вычеркивается. Время, потраченное на карьеру, тоже вычеркивается.
А что остается?
Остаются летние сумерки над Тоомпарком. Чайки на тихой воде. Остается скамейка на берегу и мальчик на ней. В вельветовой курточке с обтрепанными обшлагами и в парусиновых туфлях, начищенных зубным порошком. Курточка ему маловата, руки торчат из рукавов. Его это мучит. Только что по аллее ушла тоненькая еврейская девушка. Гражданка Агния Штейн. Ускользнула, как солнечная тень в листве. И ему кажется, что он умер.
Да, Карл Вольдемар, он умер. Но не тогда, нет. Он умер через год, когда он проводил ее на маяк и у начала мола она поцеловала его. Она поцеловала его в лоб. Как покойника.
Он умер. Дальше жил уже совсем другой человек. Потом он умирал еще много раз. И скоро умрет совсем.
Остается время, потраченное на любовь.
Ты жил ровно столько, сколько любил».
А вот это правильно. Под этим я подпишусь.
«Вздор. Все вздор. Нет любви. Нет Бога. Нет ничего. Есть только изъеденное временем тело. Есть только лестница в спальню, которая с каждым годом становится все круче и круче. Однажды у меня не хватит сил подняться по ней. Я скачусь по ступенькам на коврик, и меня сметут метелкой, как пыль. Вот это и остается: пыль.
Я уже ничего не могу остановить. Ничего. Все свершится. Все. Я всего-навсего инструмент в руках судьбы. Так я и скажу на Страшном суде.
Знаешь ли ты, Карл Вольдемар, что такое Страшный суд?
Страшный суд — это бессонница».
Звонят в дверь.
«Ну, Карл Вольдемар? Пари остается в силе? Ты говоришь: Томас Ребане. Я говорю: Генрих Вайно.
Кто там? Назовите, пожалуйста, свое имя.
Мы оба ошиблись, Карл Вольдемар. Оба. Ничья.
Входите, господин Янсен».
Серж, про погоду и все вступления я пропущу. Мюйр предлагает ему свою фирменную настойку, Янсен отказывается. И зря. Настойка у него классная. Кожица грецких орехов на спирту. Только пить ее нужно из наперсточков. А не из фужера, как я. Но я же не знал, что она на спирту. Он сказал: крепкий напиток. А я подумал, что в его возрасте для него все крепкое.