Страница 3 из 5
Когда крепость была подготовлена к трехмесячной осаде (а если говорить точнее и честней, к трехмесячному тюремному заключению), Мардж переехала.
До начала апреля оставалась неделя, начинать новую жизнь с двадцать четвертого числа не хотелось, и Мардж решила хорошенько побездельничать. Горожанки уже переобулись в легкие туфельки, надели весенние плащи из новых коллекций и теплыми розовыми вечерами выходили на улицы выгуливать наряды. А здесь, среди холмов, земля подсыхала медленно, в низинах еще тянуло сыростью, но на солнцепеке зеленела трава, распускались глупые желтые цветочки, чье название Мардж не помнила, – она любила город и много лет не покидала его в это чудесное время. Теперь просыпалась ранним утром, брала плед и уходила из дома. Выбирала местечко повыше и посуше, ложилась на спину и часами смотрела в бездонное небо, на белые облака и черных птиц. Потом переворачивалась на живот и разглядывала землю с любопытством инопланетной гостьи. Неизвестные насекомые быстро и равнодушно сновали возле самого лица, муравьи таскали куда-то соломинки и свою муравьиную еду – точно как она, когда набивала продуктами кладовую и рефрижератор. Травы тянулись к солнцу, и Мардж иногда прихватывала зубами кисловатые стебли, чувствуя себя великой белой коровой, пасущейся на вечных лугах. Она старалась запомнить медленный ритм природы, ее парение, прорастание и вздохи, чтобы потом перенести эту музыку в текст. Она готовилась сплетать плавные фразы, долгие, как зеленые косы древесных дев, томные, как полуденный жар, и полноводные, как ленивые реки равнин.
В глубине души Мардж понимала, что собирается написать довольно скучную книгу. То есть нет (она мысленно прикусывала язык… или прикусывала свой мысленный язык?), нет, на семинарах это называлось «плотная», или «барочная», проза, перенасыщенная метафорами и смыслами. Она больше не желала набрасывать характеры и портреты летучими штрихами, грезила о глубоко прописанных образах, уходящих к архетипам. Самое неприятное, что слишком точно представляла, какая это будет книга, но пока не знала – о чем. Имелось несколько сюжетов на примете, но все они казались легковесными для масштабного полотна, которое замыслила Мардж. Хотелось исторических экскурсов, мифологических корней и религиозных прозрений.
Мардж отчаянно завидовала тем, кто способен не только написать пятисотстраничный том, но и сохранить до финала неколебимую серьезность и мессианский дух, без которого, как известно, крупную вещь не сделать. Вспомнилась семнадцатилетняя девушка, представившая на обсуждение молодых литераторов огромный роман, над которым проработала три года. В нем, помимо людей, действовали архангелы, Сатана и Духи Стихий со сложными именами. Мардж запуталась уже во второй главе, но мужественно дочитала до конца. Текст был призван улучшить нравы и дать юношеству новую мораль, сказал автор во вступительной речи. Посему клеймились пороки современного общества, и особенный упор делался на половую распущенность. Когда очередь высказать мнение подошла к Мардж, она вздохнула и всмотрелась в писательницу: подростковая кожа, темные волосы, собранные в хвост, толстые очки.
– Дорогая, скажите мне для начала, вы невинны?
– Во мне бурлят страсти, – с достоинством ответила девушка.
– Но вы девственны в физическом смысле?
– При чем тут это?! – возмутился кто-то.
– Мне кажется, – мягко объяснила Мардж, – о некоторых вещах следует рассуждать, только когда понимаешь, о чем идет речь. Я бы посоветовала автору на время оставить странствия духа и погрузиться в простые радости бытия. Поезжайте к океану, влюбляйтесь, выходите замуж, в конце концов. И не менее трех лет, а лучше пяти, не прикасайтесь к прозе. Вкусите прелести телесной жизни (и я не имею в виду гамбургеры), одним наблюдением за кроликами сыт не будешь.
Случился дикий скандал, одна поэтесса-феминистка назвала позицию Мардж фаллоцентрической, часть группы покинула аудиторию в знак протеста, а руководитель семинара не смог вставить ни слова, потому что тихонько скисал от смеха, прикрыв лицо клетчатым платком.
Сейчас Мардж не сомневалась, что ее вызывающее заявление отчасти было продиктовано завистью. Девочка при всей наивности имела явные задатки подвижницы, а она, Мардж, не способна проникнуться великими идеями и, пожалуй, действительно несколько фаллоцентрична, если судить по той штуке, которая лежит в верхнем ящике стола у изголовья кровати.
Мардж развеселилась, встала, сложила плед и побежала с холма в сторону дома. Ветер раздувал волосы, обнимал плотное тело и щекотал круглую жаркую шею. Мардж мчалась обедать.
Это была очень счастливая неделя, но Мардж ни капли не жалела, когда она закончилась. Кажется, нашелся сюжет, достойный ее амбиций. На мысль, как ни смешно, навела идиотская речь Криса насчет мексиканских истоков. Мардж не взяла с собой легкомысленных книжек, чтобы не отвлекаться, зато привезла небольшую справочную библиотеку – мифы, учебники истории и популярной психологии, определитель птиц, энциклопедию материальной культуры, словари. В одном из томов обнаружилась индейская легенда о женщине-койоте. Мардж почувствовала, как по коже пробегает холодок, – пожалуй, ее можно перенести на современный материал! И с этого момента уже ничего не боялась, а только волновалась и ждала, когда можно будет приступить к работе.
Та пубертатная романистка не так уж нелепа в своем пренебрежении плотскими радостями. Оказалось, что не родился еще на свет любовник, встреча с которым вызвала бы трепет и предвкушение, сравнимые с тем, какие испытывала Мардж, приближаясь к своей новой книге. То есть лет до тридцати, возможно, и беспокоилась из-за мужчин, но переживания перед первым свиданием не шли ни в какое сравнение с нынешними тревогой и ликованием. Она уже была койотом, который крался в ночи по остывающей земле, катался в сырых листьях и воровал яйца из гнезда овсянки, свитого в невысоких кустах. Мардж пока ничего не знала о его нравах и пищевых привычках, но уже была койотом…
«Интересно, мои восторг и торжество означают, что я настоящий писатель, – размышляла Мардж, – или это всего лишь признак запущенной графомании? Но для графомана я пишу слишком медленно».
Вспомнила Ребекку, с которой однажды поделилась сомнениями, самоуверенную мастерицу дамского романа, совершенную в своем роде, – она правильно одевалась, пила правильные коктейли в правильных заведениях и писала правильные книги, безупречно укладывающиеся в формат.
– Дорогая, – говорила Ребекка, закуривая конечно же правильную сигарету, – не делай из профессии культа. Не слушай ты этих немытых филологов, которые за богоискательством не чуют запаха собственных грязных носков. Если у тебя качественный текст, который хорошо продается, кто ты после этого? Конечно, писатель.
– Но вот Агата Кристи, великая Агата Кристи… Она из Европы и давно умерла, – поспешила уточнить Мардж, заметив приподнятую бровь Ребекки, – сочинила множество отличных романов, но до конца своих дней не чувствовала себя настоящим писателем. Домохозяйкой, фармацевтом, археологом – да, а когда речь заходила о литературной работе, всегда смущалась.
– Ну и дура, – заключила Ребекка, – а ты делай свое дело и ни на кого не обращай внимания.
В конце концов Мардж отбросила рефлексию: «Не знаю, что там насчет настоящего писателя, но эту книгу я закончу». Героиня с каждым днем становилась отчетливее, будто выходила из тумана, и Марджори ждала, притаившись, как женщина, которая только узнала о своей беременности и каждую минуту прикасается к животу – в изумлении. Она уже решила, как будут звать ее девочку. Конечно же Долли. Так уж вышло, что поначалу она давала это имя всем главным героиням, а потом, шлифуя текст, меняла его, чтобы не сбивать с толку читателей. Впрочем, по одной Долли в каждой книжке она оставляла. Критики, в конце концов, заметили и стали задавать шутливые вопросы: неужели среди всего многообразия имен автор не может найти ничего нового и не подарить ли ей антропонимический словарь? Мардж придумала для публики подходящее объяснение: характер человека во многом определяется тем, как звучит его имя, и чем больше вариантов, тем интереснее и сложнее может быть личность. Женщина Долли, выросшая из крошки Ло, отличается от той, которую в детстве назвали Лолитой или Долорес. И ей, Мардж, интересно прятать под одной и той же маской страстную Лолу, флегматичную Олли или нежную русоволосую О-лень-ку, как говорят иммигранты из Восточной Европы.