Страница 9 из 55
Я спустился в нашу каюту, где обнаружил мистера Мильтона сидящим в постели. «Что там за переполох?» — «Моряки залечивали нашу последнюю рану, сэр». — «А я тоже залечил свою. — Он рассмеялся: несомненно, он пошел на поправку. — Мы восстали из волн победителями, так же и я одолел полосу ненастья. Подвинь-ка мне вон тот сосуд. Я за всю ночь ни разу не мочился». — «Еще одна течь!» — «Отвернись, нечестивец!» Покуда он справлял нужду, я стоял поодаль. «Возможно, Гусперо, твоя ученость и не подвигнет тебя вершить великие дела, но ее, по крайней мере, достанет для вящего прославления тех, кто на таковые способен». Мистер Мильтон вновь стал самим собой.
Апреля 20-го, 1660. Кое-кто из наших спутников все еще лежит с оспой и тропической лихорадкой — но смертельных случаев только два, что, по словам капитана, сущая малость для подобного плавания. Он рассказал мистеру Мильтону, что в первую очередь заболевают те, кому не очень хотелось расставаться с Англией. Хозяин покачал головой. «Нам выпал прискорбный жребий. Вслед за исконно английскими вольностями исчезла и наша истинно английская стойкость. Признателен вам за этот урок, дражайший капитан».
Апреля 24-го, 1660. Один из матросов, некто Томас Фикет, был уличен в торговой сделке с ребенком: дал девочке разрисованную коробочку, ценой не больше трех пенсов, в обмен на три галеты в день, пока продолжается путешествие. Он успел уже получить от глупышки тридцать галет, которые продавал остальным членам команды/ Это был, в самом деле, мерзкий хапуга, и капитан распорядился связать ему руки за спиной и протащить его под килем. Услышав эту новость, мой хозяин пожелал выйти на палубу и присутствовать при экзекуции.
«На нашей доброй родине преступника наказали бы плетьми, — проговорил он, когда за ним закрылась дверь каюты. — Однако тут правосудие водянистее». Один из братьев, услышав слова «наша добрая родина», спросил, что подразумевает мистер Мильтон под этим выражением — теперь, когда мы спасаемся из Англии бегством. «Я сказал «добрая родина», друг мой, а не священная. Наша страна погрязла нынче в трясине. Где же этот безнравственный мореход?» — «С минуту на минуту его выведут, сэр, — ответил я. — Ему дозволено помолиться». — «Рад это слышать. Так на чем я остановился?» — «Родина окунулась в грязь, сэр». — «Мне часто думалось, что око Господне взирает на Англию с особой благосклонностью; в лучшую, непорочную эпоху Эдуарда Шестого, казалось, так оно и было. — Трое братьев, внимательно его слушавших, что-то одобрительно забормотали. — Но пришли времена Марии. — У слушателей вырвались стоны. — Пьяницы и папистки, от уст которой исходило зловоние алчности и суеверий; коварной гадины, чья неистовая, зверская тирания была нацелена на то, чтобы лишить нас сил и ввергнуть, израненных, в тенета римского Антихриста. Что ж, мы стряхнули с себя эту пагубу, как стряхивают упавшие на одежду искры. Но вот является король и хочет снова уподобить нас слабым женщинам. Знаете, как, бывает, разумная мать подносит ребенка к краю глубокой ямы и держит его на весу, дабы он выучился бояться? Вот так и мы ныне научены страху. — Он умолк и рассмеялся. — Так о чем вы спрашивали, друг мой? Полагаю, вам хотелось бы услышать ответ, прежде чем вашу голову убелят седины? Но нет. Придется вам немного подождать. Преступник, кажется, приближается к барьеру».
Фикета вывели на палубу и крепко связали веревкой. Когда преступника перекинули за борт и он с криком исчез под килем, мистер Мильтон сохранял полную невозмутимость. Фикет вынырнул, и его, не перестававшего вопить, вытащили на палубу. Лицо его было изранено, залито кровью и сплошь покрыто грязью и водорослями. Он в упор рассматривал мистера Мильтона и, следуя мимо нас в свое узилище, выкрикнул: «Мое падение раскалило меня добела!»
Хозяин тронул меня за руку. «Вернемся к себе, — проговорил он, — приговор исполнен». — «О чем это он?» — «Ни о чем. Бессвязный бред. — Мне показалось, что мой господин странным образом чем-то встревожен. — Он сделался изгоем и хочет как-то облегчить себе бремя несчастья. — Мистер Мильтон тяжело оперся о мою руку, словно пьяный о столб, и я бережно повел его по коридору. — Знаешь, Гусперо, какая из вещей первой оказалась нехороша в глазах Бога? Одиночество. Слышал эту историю?» — «Какую, сэр?» — «О первом ослушании людском? Как-нибудь я тебе расскажу». — «Это было в раю?» — «Да. В первом и конечном месте нашего упокоения. — Хозяин не достиг еще тех лет, когда о людях говорят «стар, как колокольня собора святого Павла», но утомился он изрядно. — Как бы мы ни храбрились, положение, в которое мы попали, нестерпимо. — Я отвел его в нашу каюту, где он тут же улегся в кровать. — Меня спросили, почему я покинул Англию…» — «Они выразились не совсем так, сэр». — «Скажу тебе, почему. Я, не прибегая к околичностям, вынес суровый вердикт во имя свободы и общественного блага. Причина достаточная?» — «Более чем».
Воспрянув, судя по всему, духом, хозяин привстал на постели. «Кем я был? Всего лишь помощником Кромвеля. Я состоял у него латинским секретарем, но много ли тайных бумаг и поступков можно приписать незрячему? Верно, я сочинил несколько честных трактатов и памфлетов в защиту старого правого дела — и до меня уже дошли слухи, будто городскому палачу поручено сжечь мои труды. Я высказывал нелицеприятные суждения о недавно казненном короле, и не сомневаюсь, что новоявленный пришлый монарх, едва ступив на нашу землю, велит меня схватить. Взгляни сюда».
Он пошарил внутри своей шерстяной накидки и извлек из дальнего кармана несколько кусочков колотого сахара. Я и не подозревал об этом тайнике: должно быть, он, как запасливая белка, грыз их втихомолку, когда меня не было в каюте. «Где мой столик?» — «Вот он». Он разложил три кусочка сахара. «Вот Двор в Уайтхолле. Вот Парламент. А это — я в Петти-Франс. Ну, что скажешь?» — «Близко». — «Чересчур близко. Я в кольце опасностей и злых языков. Косые взгляды, Гусперо, тяжелей сносить, чем насилие. Ремесленники, горожане, подмастерья…» — «Я тоже был подмастерьем!» Он жестом велел мне замолчать. «Наслушавшись нечестивых королевских приспешников, все они обратятся в шаткоголовую, обезумевшую толпу, готовую поклоняться любым идолам. Честная вольность свободной речи вновь, подобно скоту, впадет в немотство». — «Скоты, сэр, немыми не бывают. От них в Смитфилде такой шум стоит, что перевернулась бы в гробу ваша покойная бабушка. — Он потянулся, чтобы отвесить мне оплеуху. — Это и есть свободная речь, сэр! Не забывайте о честной вольности!» — «Что такое свобода — судить мне, а не тебе. — Он улыбнулся про себя. — В своем бессловесном состоянии ты не способен припомнить, что происходило совсем недавно. Порядок и благочиние, насажденные Советом, были сброшены, подобно ярму, и из старого папского бардака, порожденное тавернами и игорными домами, потянулось воинство оборванцев и душегубов, настолько невежественных и злобных, что они уже грозили мне смертью на той самой улице, где я жил. До меня дошло известие, что в моем обиталище будет устроен обыск, сундуки и бумаги опечатают. И тогда я составил план. Моя жена два года назад умерла, но дочерей я взять с собой не мог». — «У вас есть дочери?»
Услыхав эту новость, хранившуюся, вроде кусочков сахара, в полном секрете, я даже присвистнул от удивления. «Две. Они не пожелали меня сопровождать. Иметь отца, объявленного вне закона, само по себе опасно, но содействовать ему в бегстве… было бы с их стороны полным безумием. Мне помог бежать в ту ночь мой прежний секретарь».
Он подобрал сахар и сунул его обратно в карман.
Апреля 25-го, 1660. Он жалуется, что ему осточертела корабельная еда: копченая рыба, солонина и прочее. «Принеси мне доброго бекона и горох с маслом, — сказал он мне. — И еще пудинг, приготовленный в салфетке». — «Как?» — «Ну выпроси или позаимствуй. Нет. Сделай вот что… — Он склонился над сундуком, нащупал замок, а потом открыл его ключом, который вынул из связки, висевшей у него на шее. — В Лондоне перед отъездом я перевел несколько псалмов. Выменяй один из них на коринку и муку. Благочестивые пилигримы охотно поделятся крохами запасенного провианта в пользу более духовной пищи. — Я усомнился в этом, однако не проронил ни слова. — Найди-ка мне 107-й псалом. Там есть подчеркнутая красным строка: "Они блуждали в пустыне по безлюдному пути и не находили населенного города"».